Фотограф (сборник) - Владимир Сотников

Осторожнее, говорил себе Тенишев, осторожнее. Весь мир, такой огромный, превращается в твои чувства. Это трудно выдержать.

Годовой круг прокатывался, почти истончаясь. Задыхаясь, Тенишев только просил время оставить сил для поездки.

И даже после самолета, в троллейбусе, который вез его от аэропорта, когда Ялта открылась внизу всеми огнями, – боялся, что не дотянет до встречи с местом, к которому стремился каждый год.

Ялтинская набережная у пирса была этим местом. В декабре, добавлял Тенишев мысленно, потому что его состояние требовало уточнения не только в пространстве, но и во времени.

Он уже почти успокоился, когда опустился в чашу города, к вокзалу, и пересел в такси. Ехать внизу, на уровне моря, после горной дороги было уже стремительным приближением счастья. Вот там, за поворотом, набережная, но останавливаться Тенишев не стал. Торопиться незачем. Теперь, после поворота, он уже приехал. Плавно взметнулась машина по извилистой дороге вверх.

Дом высился над спадающим по склону холма темным парком. Через полчаса Тенишев стоял на балконе, глядя над огнями города в сторону темного моря. Завтра достигнет он своей цели. Хотелось, чтобы ночь показалась короткой.

Утром повалил вдруг снег, напомнив о московской зиме. Здесь снег был все-таки ненастоящим и соскальзывал с острых кипарисов. И дорога была скользкая. Тенишев спускался по ней к набережной.

Ничего не изменилось за год. Пустынная набережная была похожа на зимний зоопарк. Беседки в виде слоновьих ушей стояли неподвижно. Тенишев приблизился к парапету, и ему показалось, будто с горы над городом скатился годовой круг и остановился. Наконец-то время успокоилось.

Шуршали вверху сухими стручками акации. Пирс был мокрым, в маленьких лужицах. От тающего снега или от прежних захлестывающих волн? Сейчас море было спокойным, и над самой водой, закругляясь в падении, гасли хлопья снега.

Тенишев стоял на этом месте каждый год, в одно и то же время. В эти минуты он словно просил у окружающего мира прощения за то, что не понимает его, не принимает участия в его жизни. Явка с повинной, грустно шутил Тенишев. Вот я – не словами, а их отражениями в чувствах думал он, – вот я вернулся, никуда не исчез. Он словно отмечался в той очереди, которую установило время, отмечался один раз в год, исчезая до следующей встречи.

Все началось с первого повторения. Наверное, тогда он был совсем молодым – потому что такие собственные открытия совершаются в молодости, а потом только вспоминаются. Опыт, мудрость, думал Тенишев. Ничего подобного. Воспоминание открытий молодости – вот что такое опыт. А если что и остается… Так вот, однажды в молодости он впервые на этом месте пронзился открытием. Оглянулся на горную гряду, окаймляющую город в соединении с небом, перевел взгляд на море. Вспомнил, что сейчас декабрь и ровно год назад на этом месте он точно так смотрел на горы и море.

Первое повторение пронзило – именно пронзило его, как невидимая молния. Оправдание собственного существования было найдено. Был день, но почему-то вспыхивал маяк, и этот свет помог подумать о том, что жизнь должна доказываться обычными подробностями. Повторениями, возвращением того, что уже было однажды – в то же время, в том же месте. И если случай привел его сюда, то почему бы не покориться этому возникшему закону и в дальнейшем и не бросить себя в будущее, как камешек над водой, скользя над ее поверхностью легкими стремительными прикосновениями?

Он стал приезжать сюда каждый год, в одно и то же время. Первые годы это казалось забавным, как обретение новой привычки. Но Тенишев с удивлением стал замечать, что эта привычка, почти игра, превратилась во внутреннюю потребность. Вот я, говорил Тенишев времени и пространству и радовался, когда его взгляд встречал вспыхивающие огни маяка. Впрочем, маяк горел не всегда. Но Тенишеву было достаточно и памяти о его прошлогоднем свете.

В прошлом году произошла странная встреча. Так же падал снег, и вдоль парапета медленно прогуливалась девушка с маленькой белой собачкой, которая была почти неотличима от снега. Никого больше не было на набережной. И Тенишев подумал о том, что все обстоятельства жизни, в сущности, не изменяются. Он так же, как когда-то человек по фамилии Гуров, приехал в Ялту и встретил на набережной даму с собачкой. А вот живые наполнения этих обстоятельств… Те наполнения, которые создают новую жизнь, не могут повторяться. Он не познакомится с девушкой, хотя чувствует, будто его подталкивают к ней навстречу. Они не станут встречаться, не будут ездить в Ореанду, не увидятся потом в Москве. Почему-то он чувствовал себя тем же Гуровым, но постаревшим на сто лет, на этот прошедший век. Его нынешняя жизнь, как книга, которую сшили из разрозненных старых страниц, состояла из воспоминаний, цитат, он сам не участвовал в них, и живое наполнение этих страниц казалось невозможным.

Тенишев оглянулся. И встретился глазами с той же девушкой. Она и в этом году появилась здесь. В ее взгляде промелькнуло слабое узнавание. Они были похожи, словно принадлежали одному миру, в котором вся окружающая их жизнь находила отражения, превращалась в чувства.

Набережная так же была пустынна. Полукруг далеких обступающих гор, спадающий вниз город и спокойное море напоминали огромную палитру, которую художник держал на отлете в своей руке, отдыхая. И над всем этим шел снег, сглаживая яркие краски. И Тенишев вдруг понял, чем они так похожи с девушкой, появившейся здесь так же, как и он, в то же время, на том же месте. Они были двумя выпуклыми пятнышками на этой палитре. Их могут соединить, сблизить, а могут и оставить в покое.