Горизонт края света - Николай Семченко

Собирала тебя, чудная травка, жёнка моя Степанида, рученьками белыми ломала, силу свою в тебя вкладывала. Дай мне мочи дойти до самого края земли, проведать все дела дивные, к Стеше вернуться, во счастии с нею жить…»

Крепко спят казаки. Только сторожевые бродят у костров. Никто не слышит, как шепчет начальный человек то ли молитву, то ли заклятие. Смуглой рукой трогает он ладанку на своей груди. В ней – одолень-трава, обыкновенный корень кувшинки. Степанида, когда вешала ему ладанку, шепнула: «Веришь – не вершишь, а носи одолень-траву на себе. С издревле на Руси поверье есть, что помогает она всем путникам и воинам. И заговор почаще повторяй, а я буду молиться за тебя каждый день…»

Поздно заснул он, и снова явилась ему во сне шаманка. Долго ж он её не видел! Грустно взглянула она на казачьего голову, сказала: «Вот и дошёл ты до Камчатки-реки. В устье Кануча воздай хвалу своим богам – счастливым будешь.»

И сгинула с глаз. Фу ты, чёртова баба, то ли ты есть на свете, то ли блазнишься?

…И вот, наконец-то, можно кричать от великой радости, и обнимать своих товарищей, с которыми в трудном пути натерпелся всяких невзгод, и братину по старинному обычаю можно поставить в круг – пей, веселись, казак!

Вот она, Камчатка-река, ленивая красавица, раскинувшаяся узким телом среди пушистых сопок, убегающая от настырного мужского взгляда за холмы, – плавная, величавая, сверкающая бирюзой и серебром волн, как ты хороша!

Позади остался густой лес, и отсюда, с берега, он казался плотной зеленой стеной, только кое-где на вершинах сопок торчали одинокие крючковатые деревья, скрытые до половины волнистой бахромой низкорослых своих собратьев. А впереди, за рекой, открывалась совсем другая картина: цепь за цепью вставали застывшими туманно-голубыми волнами горы, и склоны их, серебрившиеся неведомыми растениями, оживали под ласковым дуновеньем теплого ветерка – светлели, темнели, вспыхивали алыми угольками саранок, и прекрасен был этот мир. Мягко изгибались холмы, плавно колыхалось над ними радужное марево, и сверкало солнце, ах, Боже мой, как оно нестерпимо ярко сверкало, и Камчатка, ускоряя бег, неловко протискивалась, забыв о недавнем форсе, меж узких берегов, свиваясь кратерами губительных водоворотов и обдавая пороги золотистыми брызгами, – и вырвавшись наконец на простор лугов, река величаво и степенно несла свои чистые, как слеза, воды в даль, в сверкающий и праздничный мир неведомой земли.

Кажется, можно радоваться. Но что-то грустен Атласов. Наверное, это та вечная грусть, которая возникает от достигнутого, от того, что всё наконец сделано, всё, стало быть, закончилось – и нужно начинать делать что-то новое, ещё тебе не известное. И это счастливая грусть первооткрывателя!

Казаки срубили две огромные лесины, притащили их на берег. Засверкали на солнце топоры, полетели в воду желтые, пахнущие смолой щепки. В густых казачьих бородах засветились улыбки, усталость как рукой сняло.

На кресте вывели надпись о присоединении Камчатки к российским землям. Под грохот выстрелов и радостные крики воздвигли этот знак на берегу Камчатки.

Взлетели ввысь вороны, напуганные огнём и восторженным мужским рёвом. Птицы громко кричали, кружились над пришельцами и не могли понять, что случилось.

Казаки опустили пищали. Солнце слепило глаза, и зеленые листья берез казались неправдоподобно яркими. На востоке показалось одно облачко, за ним другое, и вот уже целый их караван двинулся к середине неба. Их пронзали яростные лучи светила, и они то вспыхивали как начищенная медь, то наливались темной синевой, то отливали белым золотом. Яркий солнечный свет лился между ними как дождь. И вдруг в сопках, среди зарослей изумрудного кедрача, появились люди.

Юкагиры, увидев их, похватались за свои копья:

– Камчадальские воины!

С сопок медленно спускалась процессия камчадалов. Покачивались копья с привязанными к ним пучками сухой крашеной травы, гудели бубны. Вороны, напуганные появлением новых людей, загалдели ещё отчаяннее и закружили над своими гнёздами, не смея опуститься на деревья.

Атласов велел казакам занять оборонительную позицию. Но Ома, вглядевшись в медленную и торжественную цепь пришельцев, сказал:

– Однако у камчадальцев нет копий войны! У них копья мира и почитания.

Туземцы смиренно встали перед казаками. Шаман в медвежьей шкуре распростёрся у костра. Обнаженные по пояс воины последовали его примеру. Стало тихо: камчадалы не поднимали голов, а казаки, удивлённые их поведением, не сразу заговорили.

– Не военная ли это хитрость? – спросил Атласов Ому. – Да не лукавь! Правду говори.

– Однако, нет, – ответил тот. – Когда мои предки впервые увидели русских, то подумали: пришли самые великие шаманы. Камчадальцы так же думают.

Атласов велел толмачам сказать камчатским людям, чтобы они поднялись с земли и объяснили, зачем явились скопом.

С грехом пополам, пользуясь подсказками Омы и других юкагиров, толмачи сумели-таки объясниться с пришельцами.

– Вы – боги! – громко завопил шаман. – Вы изрыгаете огонь изо рта и выдыхаете гром! О, великие боги, просим вас: помогите! Давно я призывал вас на помощь – и вот явились вы в сиянии огня и молний.

Казаки с изумлением слушали перевод. А камчадалы вновь попытались пасть ниц, но Атласов властным жестом остановил их. И тогда вперёд вышел мужчина средних лет, высокий, крепкий, с открытым гордым лицом.

– Это вождь Купеня, – сказал шаман. – Он наш правитель.

Князец поклонился Атласову:

– Пусть великие не гневаются!

– Не за что на вас пока что гневаться, – ответил Атласов и подбоченился. – Говори, что хотел сказать.

– Наши шаманы призывали вас на помощь, – продолжал Купеня. – Впереди вас по Камчатке слава идёт как о великих воинах. Только вы сможете покорить вероломного Шандала.

– Кто это такой?

– Злой вождь, и люди его злые. Обижают нас.

– Э, нет! Мы на слово никому не верим, – усмехнулся Атласов. – Кто кого обижает – это еще разобраться надо. Сгоряча мы решений не принимаем.

– Ладно, всё расскажу о Шандале, – кивнул Купеня. – Прошу небесных гостей войти в наши бедные яяна[40]. Наш дом – ваш дом…

Вслед за камчадалами казаки пришли к большому поселению. Издали оно представлялось чуть ли не городищем, окруженном сторожевыми башнями. Но башни оказались балаганами на высоких столбах. Возле них примостились шалаши, крытые серой травой, – назывались они барабары. Женщины стойбища летом готовили в них пищу, чистили рыбу, занимались шитьём. А жили аборигены в землянках, напоминающих снаружи невысокие круглые холмики.

Русские не без осторожности спускались в эти жилища по лестницам. Их удивляло то, что стремянки были горячие – и как только ещё не сгорели? Надо было то и дело переводить дух, чтобы не задохнуться: снизу шёл густой дым. Оказывается, лестницы в землянках обязательно располагались над очагами.