Первое лицо - Ричард Флэнаган

Мной овладели пораженческие настроения. Измученный Хайдлем и головной болью, я лег на пол и почти сразу забылся тяжелым сном без сновидений. Проснулся я уже под вечер и ухватил конец заката. Небо пошло синяками и лиловыми кровоподтеками. У меня на глазах красное солнце скатилось за горизонт, как отрубленная голова – в канаву.

9

В последние два дня второй недели, пока Хайдль пустословил и тянул время, я будто взвалил себе на спину и плечи тяжелейший груз и напряжением всех сил заковылял вперед. В моменты приливов оптимизма мне даже казалось, что я справлюсь. Теперь я почти не записывал слова Хайдля. Для этого я слишком медленно печатал, да и что толку было фиксировать его бормотанье? Меня все меньше и меньше интересовало содержание его речей, и я сосредоточился на их форме. Чтобы только дотянуть количество слов до установленной планки, я впитывал его голос, схватывал музыку телефонных переговоров, улавливал странные синкопированные предложения, которые мог бы поставить на арочный контрфорс, чтобы уравновесить придаточные, способные выдержать тяжесть фразы, и постепенно заполнять страницу придуманными абзацами. Моя проза начала приобретать новые формы – с аллюзиями и иллюзиями фразовых арок, составленных из двух противоположных косвенных вопросов, уходящих в пустоту: Быть может, поведай я вам то-то и то-то, или же, возможно, упомяни я то-то и то-то…

Это были арабески абсурда, но не лишенные музыкальности. Почти джазового звучания. Он был Телониусом Монком, а я лишь топтался рядом, подыгрывал, отбивал такт и добавлял ноты, до которых он не снисходил; я был нужен для придания ему цельности. В свете этого я почувствовал, что абсурдная цифра 3571 пробуждает у меня изобретательность, какая мне и не снилась при работе над романом.

Но теперь ясно, что в течение всего этого времени, когда я считал, что просто копирую тон, улавливаю ритм, в меня врастало нечто большее. Ведь я перенимал у него не столько внешние проявления, сколько силу внушения, мастерство уклончивости, способность отделываться одним-единственным фактом… скорее даже слухом об одном факте… и предоставлять читателю додумывать остальное.

Сам того не сознавая, учился я и отвлекать читателей от истины, и развлекать, и льстить игрой на их воображаемых достоинствах, на идеях добра и порядочности, а сам уводил их все дальше во враждебную тьму реального мира и, возможно, во тьму их душ, а в отдельных случаях, страшно сказать, во тьму моей собственной души.

И чем больше я проводил с ним времени, тем яснее видел фальшь каждой улыбки, каждого жеста и день ото дня все больше страшился. По пути домой, за рулем «Ниссан Скайлайн», я вздыхал с облегчением, что наконец-то уношу ноги из нашего кабинета и от него самого, но в действительности вовсе не удалялся, потому что, оказавшись у Салли, первым делом бежал под душ, до отказа поворачивал краны и в очередной раз опустошал бак, стыдясь признаться, что просто-напросто пытаюсь отмыться от Хайдля. И каждый вечер, думая, что отмылся, я испытывал заблуждение. Ведь он проникал в меня, и я не мог этому противостоять. Нутром, конечно, чуял, а как же иначе? Но не противился, поскольку он проникал в меня посредством слов, и с каждым из этих слов во мне оставалось все меньше меня самого. Я сорвался с якоря и вновь несся по воле волн. Только на этот раз сам того не ведал. Впустил его в себя, даже не подозревая об этом, а вот Хайдль с самого начала все знал.

10

Будь я более даровитым литератором, под моим пером эта история могла бы преобразиться в повесть о вампире. Но я лишь излагал события. И ведь нельзя сказать, что я не сопротивлялся. Еще как сопротивлялся. Но дело в том, что делал я не так умело, как мне думалось. И оттого выражение «матерый аферист» всегда казалось мне неуместным по отношению к Хайдлю. Матерые аферисты охотятся за чужими деньгами. Вероятно, таков был и Хайдль. Да, скорее всего, если учесть список его криминальных афер. Но он метил выше: охотился за чужой душой. И поначалу он предложил мне дружбу, теплоту, даже братство (в той мере, в какой личность его типа могла изображать подобные отношения), а вдобавок – то, что, по всей видимости, представляло для меня предел мечтаний: уважение к моим писательским способностям. Он даже обратился ко мне за помощью в составлении публичной речи – какого-то приветственного обращения, с которым, по его словам, он через пару недель должен был выступить на общенациональной аудиторской конференции в Олбери-Уодонге. Тема, по его словам, звучала как «Аудит: прозрачность и признание».

Не скрою, меня поразило, что он получил подобное приглашение, не скрою, у меня вызвал недоверие «черновой вариант» его речи – набор слов, лишь местами напоминавший связный текст, но, должен признаться, его словеса по поводу принципиальности, а также падения нравственных устоев современного общества произвели на меня впечатление своим размахом. Откровенно говоря, я бы сам не придумал более уместного начала: «Баранам пристало блеять, а не выть с волками».

Как я выяснил лишь многие годы спустя, фразу эту он беззастенчиво стянул из бестселлера адептов Нью-эйдж 1970-х годов о пастухе-баске. Был какой-то особый дерзкий шик в том, чтобы на конференции, посвященной борьбе с мошенничеством, начать речь с мошеннической уловки. Человек неожиданно поверхностный, в другой жизни он мог бы подняться до статуса эксперта по самопомощи, возглавить список бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» и за баснословные гонорары читать мотивационные лекции. А возможно, и на любые другие темы. О саморепрезентации личности. О парфюмерной линии. Но, как ни печально, ему пришлось ограничиться мной, мемуарами и съездом аудиторов.

Я видел, что окружающие отмечают вокруг него сияние какой-то трудноуловимой ауры, почти гламурной лихости, заговорщической таинственности, которая непостижимым образом вовлекает тебя, и только тебя одного, а на вершине этой пирамиды – величественный мрак, не совсем злой, хотя и не вполне беззлобный. Но сам я – нет, я этого не отмечал, по крайней мере, на первых порах и, вероятно, потому, что Рэй до такой степени запугал меня предостережениями, что я уже не решался искать в экзотическом обаянии Хайдля что-либо иное, помимо прикрытия, обмана и желания манипулировать другими. Однако меня не покидало ощущение, что его качества вызывают у окружающих желание подчиниться и покориться, но, в конце-то концов, разве не этого втайне желает каждый? Чтобы ему говорили, как нужно поступать и как не нужно? Как поступить, чтобы не остаться в одиночестве? Кому не хочется, чтобы за него все было решено?

Будь я более рассудительным, у меня, вероятно, зародилась бы основанная на здравых размышлениях симпатия к этому человеку, и в итоге я бы смог создать вполне приемлемое, полное разумных мыслей жизнеописание. Но, как я ни пыжился, изображая благоразумие перед собой и другими, рассудка у меня отнюдь не прибывало. И на исходе второй недели, притом что у меня зародилось смешанное чувство преданности, сопереживания и сопричастности Хайдлю, я заметил у себя и другую, возможно, более сильную эмоцию противоположного свойства. И содрогнулся. Неужели ненависть всегда начинается с признания достоинств?