Девушка и ночь - Гийом Мюссо

Я встал и ткнул на него пальцем.

– Ты ведь знал, что мы с ней дружили!

– Думаешь, это что-то меняло? – огрызнулся он. – В таком деле каждый сам за себя. Да и потом, между нами, ты не много потерял. Винка была подлой стервой. Ее интересовали только деньги.

Не знаю, что больше вызывало у меня отвращение – отцовское высокомерие или злость.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь?

Ришар усмехнулся: он прекрасно владел собой – ему все было нипочем. Мне даже казалось, что наш разговор отчасти доставляет ему удовольствие. Образ отца, который вновь обрел власть над сыном и заставил его страдать от унижения, явно пришелся ему по душе.

– Ты ведешь себя подло. Ты мне противен.

Мои оскорбления наконец задели его за живое. Вскочив в свою очередь со стула, он двинулся на меня и остановился в каких-нибудь двадцати сантиметрах.

– Ты плохо ее знал, эту девчонку! Она была нам врагом – хотела разбить нашу семью! – Он показал на фотографии, разбросанные по столу. – Представляешь, что бы случилось, наткнись твоя мать или родители учеников вот на это? Ты живешь в романтическом мире литературы, а в реальной жизни все по-другому. Настоящая жизнь – штука жестокая.

Меня так и подмывало дать ему в рожу, чтобы показать – жизнь и впрямь жестокая штука, только какой в этом был бы прок? К тому же я собирался выудить из него побольше информации.

– Значит, ты отдал те деньги Винке, – проговорил я, заставив себя понизить тон. – И что же было дальше?

– То, что бывает со всеми шантажистами: ей захотелось больше, но я не стал играть в поддавки.

Не переставая вертеть в руках сигару, он прищурился, будто силился что-то вспомнить.

– Последний раз она явилась перед рождественскими каникулами. И даже принесла результаты теста на беременность, чтобы я стал сговорчивее.

– Выходит, она носила твоего ребенка?

Он разгорячился:

– Ну разумеется, нет!

– А ты откуда знаешь?

– Это не совпадало с ее циклом.

Объяснение звучало неубедительно. Как будто он не имел ни малейшего представления о том, что говорил. Как бы то ни было, Ришар всегда врал без зазрения совести. Но куда хуже было то, что через какое-то время он уже сам искренне верил в свою ложь.

– Если ребенок был не от тебя, тогда от кого?

Он ответил без запинки:

– Думаю, от того дурачка, который потрахивал ее втихомолку. Ну, как бишь его звали, того треклятого философа?

– Алексис Клеман.

– Да, точно, Клеман.

И тут я спросил его с самым что ни на есть серьезным видом:

– Может, ты знаешь, куда пропала Винка Рокуэлл?

– А что я должен знать? Ведь ты не думаешь, что я имею к этому какое-то отношение? Когда она исчезла, я был в Папеэте с твоими братом и сестрой.

Довод был железный, и тут я ему верил.

– Как думаешь, почему она не забрала с собой те деньги, сто тысяч франков, перед тем как исчезла?

– Понятия не имею, к тому же мне на это совершенно наплевать.

Отец раскурил сигару, от которой потянуло едким дымом, и снова взял пульт. Он прибавил звук. Джоко явно уступал Надалю. Теннисист с Майорки вел 6–2, 5–4 и уже мог безо всякой опаски проиграть в финале.

В комнате уже было не продохнуть. Я собрался было на выход, но Ришар, прежде чем дать мне уйти, преподал мне последний жизненный урок:

– Со временем, Тома, ты станешь тверже духом. И поймешь, что жизнь – это борьба. Коли ты так любишь литературу, возьми да перечитай Роже Мартена дю Гара^[113], который писал: «Существование в целом есть борьба. А жизнь – это продолжительная победа».