Похороны кузнечика - Николай Кононов

В другой комнате старая Магда начинает что-то тихо бухтеть, потом говорит что-то связное ясно и громко.

– А я про Элика такое, тако-ое зна-аю... – бася, она по-детски обиженно ябедничает ни с того ни с сего. – Все это вам Элик да Элик. Носитесь с этим Эликом.

Я не понимаю, кто же этот Элик. Откуда от взялся. Элик-Элвис. Пресли.

Она уползает в другую комнату, где у нее, как у сумасшедшей сороки, распиханы по дуплам и щелям всякие узелки и свертки с совершенно немыслимыми вещицами. Так же обиженно пыхтя, она возвращается с почтовым конвертом.

– Вот она какая, ваш Элик, а вы ее еще и любите, – цедит она, полная язвительной укоризны, протягивая конверт маме.

– Тетя Магда, так она же умерла, и мы ее похоронили, – говорит мама, – а вас очень любим и будем за вами ухаживать. Не тревожьтесь. Не надо.

Сидя на стуле, она уже спит, ни сколько не тревожась, и из ее недр тихо доносится ровное урчание, она, всхрапывая тихо выдыхает за слуховым аппаратом: «Вы слушаете «Маяк».

– Ты только посмотри.

Мама дает мне старый, затертый до желтизны незаклеенный конверт. Там три фотографии. Одна в коричневых тонах – сепия, две другие – обычные черно-белые. Все размером вдвое меньше почтовой карточки. На них повторен один и тот же немного туманный кадр.

Чудная молодая женщина в ясный солнечный день.

Волга.

Она сидит в лодке на скрещенных веслах.

Не очень далеко от берега.

Она выразительно позирует фотографу-любителю.

Совершенно обнаженная.

Теперь я все понимаю.

Элик – это Лиза, Лизанька, Лизок, Елизавета, детское домашнее имя моей умершей бабушки.

И сестра ее Магдалина.

Я разглядываю три фотографии. Больше всего меня влечет «сепия» в чуть пряной призрачной горчичной дымке. Я буду вглядываться в нее и возвращаться к ней долгие годы, пытаясь понять особенное жизненное свойство, когда-то полнившее эту не предназначенную смерти женщину и пленившее меня, какое-то всегда волновавшее меня и необъяснимое до конца суммарное качество ликующего, трудно сдерживаемого жизнелюбия, таящееся в этой прекрасной молодой особе.

Я страстно полюблю это изображение.

Это зрелище.

Это будет (для психоаналитика) какой-то вычурный пигмалионизм с темным оттенком инцестуозности.

Не связь, а слияние.

Лучезарное.

Кровосмесительное.

Девиантное.

Эта фотография, эта женщина, что на ней изображена, никак для меня не соотносится со смертью моей бабушки: ведь она, отображенная на прямоугольнике тонкого картона, существует одномоментно в трех разных временных слоях, которые, иногда смешиваясь, затягивают и меня в свой небесный оборот -

это я сам, сейчас смотрящий на фото и раздумывающий о нем,

это моя бабушка, та, чья жизнь со мной уже имеет четкие календарные рубежи,

и наконец, ее, женщины с фотографии, невероятный взгляд, втягивающий и всю ее, и меня в какой-то немыслимый вихревой столб.

Элик из Канзаса (там ведь тоже, как и в Саратове, сплошные степи), взлетающая по спиральной дуге смерча.

Ее скрещенные голени, тесно сжатые, как у мраморной статуи, бедра скрывают пах, будто его в этом плотном молодом теле и нет вовсе. Словно она русалка. Да я и не очень любопытствую. Что-то внутри меня не позволяет представить себе ее тогдашнее сокровенное устройство, хотя я столько раз ворочал раздетую болящую мою умирающую бабушку и многажды видел то, что положено скрывать, особенно от внуков, – жалкий двойной, в седой растительности холмик и белую-белую, как снег (это сравнение совсем не неуместно), кожу ее бедер. Кожа столь чистая и белая, что стоило бы сказать – не бедра, а лядвеи. Мама говорила мне, что, пока я еще не приехал, наш сердобольный сосед дядя Юра помогал ей перекладывать бабушку, если, конечно, «был в состоянии», и в первый раз, глянув туда, причмокнул: «А куночка-то! Еще даже того себе» (в этом он понимал, я с детства помню, как он у своей тумбочки на кухне, принюхиваясь, щупает воблу, бормоча вечное свое пивное заклинание: «Люблю водоплавающую – куночкой пахнет»). Мне очень неприятно, что он вообще что-то, любые слова, говорил о бабушке.

Может быть, я ревную.

И не знаю к чему – к прошлому, к бабушке, к фотографии.

Буднее безлюдье летнего утра (на обороте одного фото есть дата).

Они наняли перевозчика, перебрались через коренник на остров напротив города, мне кажется, на Сазанку, там взяли на время большую двухвесельную гулянку. Мужик, сдающий лодки напрокат, понимающе хмыкнул, отвязывая цепь.

Она сидела на корме, пока ее спутник, забавляя ее всякими историями, неторопливо греб.

Они отплыли от берега на достаточное расстояние.

Людей на берегу не видно.

Жарко, зеркало воды неподвижно, ни ветерка, ни тучи.

Лодку тихо сносит и разворачивает слабое течение.

Я тоже смотрю на нее.

На Элика.

На Лизаньку.

Меня волнуют ее соски, точнее, моя чудесная возможность их видеть.

Они словно закономерная деталь ее костюма.

А ее нагота мне кажется нарядом белой чистой телесности ее вида и облика, ведь кожа загорела только в вырезе сарафана, и он, скомканный, светлеет рядом по ее правую руку.

Словно мираж.