Остров накануне - Умберто Эко

В Казале тоже он грезил о распахнутых пространствах, об отлогой котловине, где встречал деву из Новары. Потом он выздоравливал, и мысли прояснялись, и он сознавал, что не сумеет вновь обрести ее, потому что умрет очень скоро или потому что уже умерла эта дева.

На самом же деле он не умирал, а наоборот, медленно поправлялся, но не отдавал себе в этом отчета и принимал протеканье поправки за утеканье жизни. Сен – Савен навещал его, сообщал устную газету новостей – это когда находился близко отец Иммануил, пронзавший Сен – Савена такими взорами, будто тот явился за его душой. Когда же отец Иммануил оставлял их для работы (а переговоры в монастыре происходили, казалось, уже непрерывно), они вели философские беседы о жизни и смерти.

«Дружище, Спинола умирает. Вы приглашаетесь на бал в честь его исхода».

«На той неделе умру и я».

«Вздор. У умирающих не такие лица. Но жалко отвлекать вас от мыслей о смерти. Пользуйтесь болезнью для благих упражнений».

«Вы заговорили как священнослужитель».

«Отнюдь. Я призываю не готовиться к иной жизни, а получше использовать ту единственную, что вам дана, чтобы пристойно встретить, когда она придет, ту единственную смерть, которую суждено вам испытать. Нужно изучать искусство умирания, и тогда мы удовлетворительно выполним упражнение в наш единственный раз».

Роберт рвался вставать, но отец Иммануил не разрешал, считая, что юноша мало окреп, не может кидаться в жерло боя. Роберт намекнул, что спешит видеть некую особу. Отец Иммануил ошибочно рассудил, будто Робертово высохшее тело гложется вожделением к иному телу, и попытался привить ему пренебрежение к женскому роду: «Сей пустейший Дамский Универс, – говорил он, – опирающийся на плечи новоявленных Атлантесс, оборачивается вокруг Бесчестья и существует под знаками Рака и Козерога в Тропиках. Зеркало, первейший движимый предмет убранства этого мира, никогда не бывает настолько мутно, как когда в нем отражаются Звезды женских очей лукавых, которые превращаются, под влиянием испаряющейся сырости от умопомраченных любовников, в Метеоры, предвещающие напасти Добротолюбию».

Роберт не оценил астрономическую аллегорию и не признал свою зазнобу в портрете светской чаровницы. Он остался лежать в постели, но еще более яро испарял сырость любовного умопомрачения.

Тем временем до него доходили и другие известия, их приносил Салетта. Казальцы колебались, не допустить ли французов, кроме замка, еще и в цитадель. Теперь им, кажется, становилось ясно, что против общего врага следует объединить силы. Но господин делла Салетта давал понять: сейчас, более чем когда бы то, при том, что город, судя по всему, будет вынужден пасть, казальцы, при видимости сотрудничества, втайне ставят под сомнение союзный договор. «Необходимо, – говорил он, – хранить голубиную чистоту в отношении Туара, но быть хитроумными как змеи в случае если его король, после всего, надумает продать казальцев. Повоюем; если Казале убережется, в том будет и наша заслуга; но повоюем без излишеств, потому что, если Казале падет, должны быть виноваты французы». Потом он добавил в назидание Роберту: «Осмотрительный не привязывает себя к колеснице».

«О, французы говорят, что вы торгаши. Никто не видел, чтобы вы воевали, и всем известно, что вы ростовщичествуете».

«Чтобы много прожить, лучше мало цениться. Надколотый горшок не бьется в черепья и служит так долго, что успевает надоесть».

Как – то утром в начале сентября на Казале вылился освободительный дождь. Здоровые и выздоравливающие, все выбрались из – под крыш, чтобы принять на себя струи, смыть следы зараженья. Потоп принес всем бодрость, но отнюдь не излечение, и язва продолжала свирепствовать после ливня, как свирепствовала до. Единственные утешительные новости касались того раззора, который чума творила, подобно как в Казале, и в лагере противника.