ProМетро - Олег Овчинников

Из трех дверей, возникших передо мною, я уверенно выбрал четвертую – металлическую дверцу холодильника, покрытую потрескавшейся эмалью и синими наклейками от эквадорских бананов. Холодильник приветствовал меня сияющей пустотой решетчатых полок. Но это было неважно, меня вполне устраивала сама пустота, заполненная божественной прохладой. Я по локоть погрузил в нее руки и пожалел о том, что не могу забраться в холодильник целиком. На покрытом инеем днище морозильной камеры остались тающие бороздки от пальцев. Я приложил влажную ладонь ко лбу, испытав ни с чем не сравнимое удовольствие. Ощущение было фантастическим.

Четыре бутылки темного «Козла», обнаруженные в морозилке, тоже не испортили мне настроения.

Как только я коснулся одной из них, мое сознание сыграло со мной новую шутку, которую я сперва назвал «очередной», но после придумал ей более подходящее название: «разделенное воспоминание». Перед моим мысленным взором даже возникла яркая картинка, иллюстрирующая это необычное состояние. На ней память моя представлялась в виде ручья, бегущего по склону горы, высота которой равнялась длине прожитой жизни. Где-то там, на вершине, я когда-то появился на свет. Там же заканчивал свой путь ручей, который, в силу специфических свойств памяти, нес свои воды в противоестественном направлении: снизу вверх. А в той точке у подножия, что служила в данный момент истоком ручья, из воды наполовину высовывалась пивная бутылка, играющая роль «водореза»: обтекая ее с обеих сторон, ручей разделялся на два потока, которые достаточно скоро снова сливались воедино чуть ниже по течению, то есть, чуть выше по склону горы.

Однако на каком-то участке пути потоки несли свои воды независимо друг от друга. Совсем коротком, не больше двадцати минут… И вот насчет того, как я прожил эти двадцать минут, у меня в голове было сразу две версии.

По одной из них я все это время трясся и подпрыгивал в такт движению вагонных колес, ведя бессмысленные разговоры с Женей Лариным и вяло рефлексируя по поводу и без. По другой же – и это воспоминание казалось мне не менее реальным – я примерно двадцать минут назад сказал девушке Наде (с которой уже был знаком… и даже более чем знаком, причем не раз и не два) что-то вроде: «Даже спортсменам иногда нужен допинг», спустился по лестнице, размахивая пустым пакетом, и вышел из общежития к круглосуточному ларьку. Скучающему за окошком грузину я сказал:

– Пива, пожалуйста, четыре бутылочки… – и, прочтя в его взгляде немое ожидание, добавил, – темного… – и, после короткой паузы, глядя в глаза, с выражением: – «Козел».

Не знаю, принял ли он окончание фразы на свой счет, да это и не важно. Важно то, что спустя некоторое время я поднялся по лестнице на седьмой этаж (лифт не работал второй месяц), уже не размахивая пакетом, а бережно прижимая его к груди. Потом я зарядил бутылками морозильную камеру и через десять, прикинув, что пиво уже достаточно охладилось (а если не начать в ближайшие пять минут, то охладится уже Надежда). Тогда я распахнул дверцу холодильника и почему-то сначала принялся «колдовать», простирая руки над пустыми полками, затем погладил дно морозилки, протер мокрой ладонью лоб и только после этого полез за пивом.

Именно в этой точке оба потока воспоминаний снова соединялись вместе.

Если честно, сам факт возникновения ложного воспоминания не очень меня потряс. Удивил немного, признаю, но и только. Видимо, само сознание, получившее за вечер многолетнюю норму потрясений, возвело вокруг себя охранный барьер, а может, он возник в результате тонких химических реакций, спровоцированных алкоголем. Что ж, в последнем случае я собирался поспособствовать дальнейшему укреплению барьера.

И не так уж важно, какое из моих воспоминаний о прошлом было реальным, ведь все мои мысли были устремлены в ближайшее будущее.

Интер-ЛЕДИ-я.

И. Валерьев. НАДЕЖДА УМИРАЕТ НЕЗАМЕТНО.

(рассказ из сборника «Три пути к сердцу женщины»)

В каждой руке я держал по паре запотевших бутылок, крепко сжимая пальцы на скользких горлышках, поэтому дверцу холодильника пришлось закрывать локтем. При этом я обратил внимание на то, что украшающие ее банановые этикетки, которые на первый взгляд казались налепленными в совершенно произвольном беспорядке, на самом деле складываются в удивительно продуманную композицию таким образом, чтобы своим взаимным расположением поставить под сомнение саму возможность существования порядка.

– Айда, Надюш. – Я приглашающе мотнул головой в сторону комнаты. Бутылки в руках музыкально вздрогнули, издав звук удивительной чистоты, словно колокольчик на шее поводыря, ведущего группу слепых через ночной лес во время лунного затмения.

Под тихое насвистывание «Надежда – мой компас земной, а удача – награда за сме-елость…» дверь в комнату распахнулась от пинка. Судя по глубокой вмятине в нижней части, с подобным обращением она сталкивалась не впервые. Почти половину двери с внутренней стороны покрывал плакат с изображением закусившей верхнюю губу мотоциклистки. Вероятно, плакат присутствовал здесь не столько как элемент декора, сколько в качестве средства маскировки, скрывая следы ножевых ранений различной степени тяжести или даже художественной резьбы по дереву.

Кроме плаката в комнате присутствовали: полутораспальная кровать, стол, не внушающий доверия стул, приволакивающий левую заднюю ножку, словно раненый заяц или отпущенный на волю каторжник, еще два стола, сцепленные паровозиком у стены и накрытые грязной клеенкой, прикроватная тумбочка с квадратно-гнездовым отверстием от ручки. Широкое, в половину стены, окно было зашторено так основательно, что о факте его присутствия за коричневым занавесом можно было утверждать только с некоторой долей вероятности. Слева от шторы на одном гвозде висел допотопный репродуктор со свисающим вдоль стены шнуром. Справа лениво покачивали маятником настенные часы с квадратным циферблатом и двумя вставшими на дыбы бронзовыми лошадками наверху, выполненными, по-видимому, из пластмассы. Часы показывали двадцать пять минут двенадцатого.

– Как думаешь, это правильное время? – спросил я у притихшей спутницы.

– Ну, наверное, – ответила она. – Вон же маятник – качается.

– Эт хорошо! – Я выставил бутылки на стол. – Нам ведь так много нужно успеть. – И подмигнул Наде правым глазом: левым у меня получается значительно хуже. – Да ты не стесняйся! Чувствуй себя, как у меня…

Она тронула рукой спинку стула, пошатала его, словно дожевывающий свои последние дни молочный зуб, и присела на краешек кровати.

– Ну не молчи так! – Я присел перед ней и взял ее левую руку в свои. – Говори что-нибудь.

– Что говорить-то?

– Не знаю, что-нибудь. Скажи о том, как я тебе сразу понравился. Или не понравился. О чем угодно. Но только не молчи, я не могу без огня.

– Какого огня?

Вообще-то с девушками, не способными определить источник цитирования я предпочитаю не иметь дела. И наверное, в душе отчаянно мечтаю о том, чтобы какая-нибудь очередная знакомая вместо обычного «Ты о чем?» или «А-а, знаю, откуда это!» просто положила бы мне палец на губы и прошептала: «Делай, что хочешь, но молчи, слова – это смерть…»