Эхо - Пэм Муньос Райан

Фрэнки лег на скамью и уставился в потолок, заложив руки за голову.

— Расскажи еще раз историю.

Незачем было спрашивать какую. Фрэнки всегда просил только одну историю.

— Твоя очередь рассказывать. — Майк знал, что Фрэнки все равно станет перебивать и почти все расскажет сам.

— Ладно, — согласился Фрэнки. — Наши мама и папа жили в городе, где был лесопильный завод.

— В Аллентауне, — подсказал Майк.

— Сейчас я рассказываю, не мешай, — сказал Фрэнки. — В Аллентауне. Когда я был еще совсем грудной младенец, на заводе случилась авария, и папа погиб. Мама привезла нас к бабушке, потому что у нас денег не было и хозяева хотели выгнать нас на улицу.

— Домохозяева, — поправил Майк.

— Ага. И вот мама нашла работу в закусочной, и мы жили все вместе у бабушки, и там было очень тесно.

— А где это было? — спросил Майк.

— Филли. Мальчишки так называют Филадельфию, сокращенно.

Майк кивнул, вспоминая крохотную бабушкину квартирку на третьем этаже с написанным от руки плакатиком в окошке: «Уроки игры на фортепиано». Пианино стояло в гостиной, и, пока бабушка вела урок, Майку было велено сидеть в спальне и развлекать Фрэнки. В теплую погоду, если Фрэнки засыпал, Майк устраивался на крыльце и играл на губной гармонике. Он уже тогда мог повторить любую песню, которую слышал по радио.

— А мама нам пела, — сказал Фрэнки.

— Каждый вечер. «Ты свети, звезда моя», «Спи, моя радость, усни»…

— А потом она заболела чахноткой.

— Чахоткой, — поправил Майк.

— Угу. Все время кашляла и худела, а потом пошла в больницу, но даже доктор не смог ее вылечить. Было грустно, только я этого не помню, потому что мне два года всего было, а тебе шесть, поэтому ты помнишь.

— Я помню, — прошептал Майк.

Бабушка занималась с Мэрибет Фланаган из квартиры напротив. Когда Мэрибет доиграла песню «Прекрасная Америка», бабушка покачала головой и сказала: «Мэрибет, я прыгала бы от радости, если бы ты как следует разучила эту песню и вложила в нее чуточку души. Поупражняйся эту неделю, потом приходи и порадуй меня».

Тут как раз мама вернулась с работы. Она вошла в комнату, посмотрела на бабушку, на Мэрибет Фланаган, на Майка и упала без чувств. Когда она очнулась, бабушка побежала звать соседей на помощь. Маму отвезли в больницу, а миссис Фланаган пришла посидеть с Майком и Фрэнки. Вернулась только бабушка.

Майк целыми днями стоял у окна и ждал маму. Бабушка ласково уводила его прочь, а он все равно возвращался на то же место, как почтовый голубь летит в свою голубятню. Казалось, не было ни минут, ни часов, только бесконечно долгий день, полный ожидания. День этот продолжался две недели, а потом бабушка сказала ему, что у мамы не хватило сил жить в этом мире.

А какой еще бывает мир? И где он?

Потом бабушка старалась занять его игрушками и книгами, но ничего не помогало, пока она не усадила его рядом с собой за пианино. Бабушка вела уроки, а Майк смотрел, как бегают по клавишам пальцы других детей, и слушал щелчки метронома.

Однажды в промежутке между уроками бабушка оставила его одного на скамеечке за пианино. Майк потянулся к клавиатуре, положил пальцы на клавиши, как делали ученики, и надавил. Но вместо гармоничного аккорда раздался резкий, мучительный звук, словно вся его печаль передалась клавишам и черная тоска отразилась в их звучании. Он расставил пальцы пошире и стал бить по клавишам, еще раз и еще, так что вся комната наполнилась его горем.

Бабушка вернулась в комнату, увидела его искаженное лицо, руки, отчаянно колотящие по клавишам, и упала в кресло, сама заливаясь слезами.

Вечером она начала учить его по-настоящему. Каждый раз, когда он разучивал новую мелодию, казалось, что в ней отражаются его боль, и злость, и любовь. Бабушка сказала, что Бог дал ему талант к музыке. Майк втайне думал, что это мама послала ему подарок, чтобы слышать его игру из того, другого мира. Иногда он даже воображал, что мама ему подпевает.

— Майк! Ты слушаешь?

Фрэнки сел на скамью в чулане и потряс брата за руку.

— Ага, слушаю.

— Бабушка нас любила и заботилась о нас.

— Да, — сказал Майк. — У нас почти ничего не было, но она у нас была всегда.

Последние годы их жизни у бабушки были трудными. Вокруг многие остались без работы. Уроки игры на фортепиано стали роскошью, а если кто и мог их себе позволить, то часто расплачивались продуктами или поношенной курткой для Майка или Фрэнки. Бабушка еле-еле наскребала денег на квартплату. И все равно каждое воскресенье в хорошую погоду бабушка открывала окна, и они с Майком по очереди играли на пианино для соседей. Брамс, Шопен, Моцарт, Дебюсси. Бабушка говорила, что в трудные времена людям нужно немного красоты и неважно, могут ли они уплатить за квартиру или стоят в очереди за бесплатными обедами. Она говорила — если человек бедный, это не значит, что он беден сердцем.

— Потом бабушка стала совсем старенькая и слабенькая и больше не могла о нас заботиться. Тогда она привела нас в приют Бишопа, потому что только здесь было пианино, — сказал Фрэнки.

Майк закрыл глаза. Он словно и сейчас видел, как бабушка стоит в кабинете Пенниуэзер, а рядом с ней медсестра. Сухонькая и трясущаяся, бабушка обняла их в последний раз. Голос у нее дрожал. «Милые вы мои, ведите себя хорошо, обещайте беречь друг друга! Обязательно найдется хороший человек, которому будут нужны два таких славных мальчика. Я это знаю всей душой».

Майку показалось, что потолок давит на него.

— Точно, Фрэнки, — сказал он, стирая слезы со щеки. — Она выбрала приют Бишопа, потому что здесь есть пианино.

— А потом бабушка переехала в дом престарелых, а потом умерла, — сказал Фрэнки. — Я по ней скучаю.

Майк обнял его за плечи.

— Вот и конец истории, — прошептал Фрэнки.

— Не-а. Не конец, — сказал Майк. — Помнишь, как там дальше? Когда-нибудь мы уйдем из приюта и переедем… Ну, давай, ты же рассказываешь!

— В Нью-Йорк! — Фрэнки взмахнул рукой. — Большое яблоко! ^[12] Бабушка туда ездила однажды, и ей там очень-очень понравилось.

— Мы будем там жить, — сказал Майк. — Это будет наш город.

— Мы поедем на поезде. А потом нарядимся и пойдем на концерт в Карнеги-холл, как бабушка, — сказал Фрэнки.

— Правильно, — отозвался Майк. — Она всегда хотела нас туда сводить.

— Там будет большой блестящий черный рояль, да? — сказал Фрэнки. — И знаменитый пианист, и оркестр.

— Точно, — сказал Майк. — В зале будет полно народу, и даже на балконе. Бабушка говорила, балконы там золотые, а сиденья красные. А музыканты все в черном. А в самом конце…