За туманом - Михаил Соболев

* * *

Мокрый, грязный и оборванный, с болтающимся пустым рукавом и выбившимися из-под энцефалитки бинтами, тяжело дыша, я вывалился из окружающей темноты к костру.

Девчонка, вскочив, вскрикнула и попятилась от меня. Мужчины насторожились: паренёк, положив на землю гитару, поднялся с бревна, пожилой, продолжая держать в руке горящую палку, которой он только что ворошил угли, выдвинулся вперёд, заслоняя ребят.

Извинившись, я попросил разрешения обсушиться у костра. Через минуту мне выдали сухую чистую одежду и большую кружку горячего крепкого чая. Меня никто ни о чём не расспрашивал. Девушка, принеся из большой палатки бинты, пузырёк с йодом и перекись водорода, быстро и умело обработала мои ссадины. Удобно подвязанная на перевязь многострадальная рука успокоилась, боль как будто стала утихать. Я быстро заморгал глазами, стараясь спрятать так некстати навернувшиеся на них слёзы: привык заботиться о себе сам. И опять эта песня:

К нему подбежали с тушенкой в руках,

Пытались привесть его в чувство.

Медбрат подошел, постоял на ушах —

«Hапрасно здесь наше искусство…»

«Разве что жив ещё», — мелькнуло в голове.

Приютившие меня студенты, на моё счастье, этой ночью остались охранять на перевале экспедиционное имущество. Сергей Венедиктович, руководитель фольклорной экспедиции, профессор филфака МГУ, со своими студентами каждый год ездил по стране: ребята записывали местные легенды, песни, рассказы бывалых людей. В составе экспедиции были лишь два «Уазика» — за один раз всё имущество не вывезти. Утром должна была приехать машина, чтобы забрать людей и палатки.

Меня разморило от тепла костра, горячего чая и душевной теплоты этих незнакомых людей. Лёжа у раскрытого полога палатки, я глядел на огонь и слушал песню, которую пели ребята. Нехитрые гитарные аккорды навевали грусть. Вблизи костра звёзд не видно, но из полутьмы палатки, казалось, что смотришь на небо со дна глубокого колодца.

Удивительно далёкое тёмное небо с россыпью ярких мерцающих звёзд.

— Люди идут по свету, им, вроде, не много надо, — пел приятным баритоном бородатый студент, аккомпанируя себе на гитаре.

— Была бы прочна палатка, да был бы нескучен путь, — худенькая девчушка, сидя у костра и, обхватив колени руками, задумчиво смотрела в огонь.

— Но с дымом сливается песня, ребята отводят взгляды,

— И шепчет во сне бродяга кому-то: «Не позабудь!»

* * *

На рассвете, выбравшись из палатки, я раздул подёрнутые пеплом угли потухшего было костра. Ко мне подошёл Сергей Венедиктович и, присев рядом, спросил:

— Вы давно из Питера?

Я удивился, вчера мы с ним почти не общались, да и вообще, что я — родом из Ленинграда, никому не говорил.

Заметив моё недоумение, профессор пояснил:

— Мы по профессии словесники. Вы говорите, как ленинградец.

Неожиданно для самого себя я стал рассказывать незнакомому мне человеку о себе, о своей несчастной любви, об одиночестве, о непонимании себя окружающими.

— Послушайте меня, Михаил, — Сергей Венедиктович бросил папиросу в разгоревшийся костёр.

— Я не призываю вас становиться толстокожим. Вы ещё очень молоды, душевные метания ваши и порывистость естественны. Они характеризуют вас, как человека глубокого, тонкого и, несомненно, талантливого. Чем сильнее чувства, тем ярче жизнь! Поиск своего пути не может быть без ошибок, разочарований и страданий. Но при этом ни в коем случае вину за свои неудачи нельзя перекладывать на других.

— Но позвольте, профессор: что же, всё-таки, каждый сам за себя?

— По большому счёту, да, Михаил! Каждый сам строит своё будущее. Вы на меня, ради Бога, не сердитесь. Я сам — детдомовский. На моих глазах погибло и в прямом, и в переносном смысле столько чудесных ребят и девчонок. И только по одной причине: они искали виновных в своих бедах. Да, виновных полно, но нам с вами от этого не легче.

Сидеть в пивной и плакаться в жилетку собутыльнику — это тупик, путь в никуда. Если я чего-то в своей жизни и достиг, то только благодаря тому, что учился на собственных ошибках, — закончил профессор.

Меня подвезли на машине до самого Семиречья.