Рамка - Ксения Букша

Дверь распахивается с треском, и входит жёсткий, яркий свет, жёлто-зеленоватый, и сильный жар, так что апокалиптически настроенному Бобе в первый момент видится лицо, а затем уже кажется, что взорвалась атомная бомба. Но во вторую минуту ему уже ничего такого не кажется.

Серый гаркает:

Алексис!

Да-да? – светски откликается Алексис из неосвещённого угла.

Ваши дети у нас, – говорит серый непреклонно, бросая весь свет в угол на Алексис, так что остальные Узники оказываются снова в темноте, а Алексис зато сгорает, пылает в этом огромном свете. – Поступили сигналы о жестоком обращении!

Узники видят, что у серого не просто отключена функция вежливости; он, напротив, находится в режиме агрессии. Это неприятно.

От кого сигналы-то? – Алексис сардонически возвышает голос. – От директора детдома? От «изопеки»?

Нет! От самих ваших детей. Сегодня обратились. Ну и, кроме того, – о вашем отсутствии. О том, что вы бросили их на острове на произвол судьбы. Или, скажете, этого не было?

Алексис таращит глаза в изумлении.

На какой произвол?.. Кто обратился?.. Вы мне можете сказать конкретно?.. Кто изъят?..

Изъяты будут все, кто с вами на острове, – исчерпывающе объясняет серый. – Обратились о жестоком обращении. Вы их: били, тыкали мордой в костер, заставляли пить кипящую воду, связывали, насиловали, загоняли в холодное море, понуждали есть камни, пробовать собственную рвоту… Мне нужно продолжать? Доказательства будут предоставлены в любой момент.

Алексис не падает в обморок. И не кидается на серого.

Так-так, – говорит она, глядя на него пронизывающим взглядом. – Значит, всё-таки «будут» изъяты. Ну, а что вы скажете о тех, кто смог от вас сбежать?

Мы их найдём! – клянётся серый.

Алексис выдыхает. Значит – не все. А скорее всего, никто или почти никто. И от серого этот вздох не укрывается. Он досадует на себя, что Алексис удалось его поймать.

Дети сами не хотят с вами жить, – кричит серый и тычет Алексис в нос фонариком.

Попрошу не вопить! – приказывает Алексис и отражает ему свет, да так, что серый чуть не исчезает вовсе.

Это не ваши дети! Это дети государства! Вы взяли их ради денег и самоудовлетворения! – пахнет палёной одеждой, волосы Алексис потрескивают от мертвенного света.

Пошёл на хуй, бродяга! – парирует Алексис, и свет волной откатывается от неё назад, оставляя её в зеленоватой полутьме. – Вот выйду отсюда и наведу настоящий порядок.

Выйдете? – верещит серый. – В каком смысле?! Выйдете в каком смысле «отсюда»? Откуда отсюда выйдете? Здесь, по-вашему, что? Вы куда, по-вашему, попали? По-вашему, это прилично – хотеть отсюда выйти?! Да вы не вышли, а вошли!.. И – вот! – я хочу передать вам записанное послание от вашего подопечного Алексея!

Так, понимает Алексис, Лёшка, значит. Не «все ваши дети», но и не «никто». А один-единственный Лёшка. Вот неймётся ему.