Покуда я тебя не обрету - Джон Ирвинг

– Уильям, вы в самом деле считаете это комплиментом? – спросила доктор фон Pop.

Разговор этот состоялся еще до того, как их усадили за стол в зале со стеной из матового стекла. Они вошли в «Кроненхалле» со стороны Ремштрассе; доктор фон Pop заслонила от Уильяма зеркала (как тот ни старался, не смог даже краешком глаза увидеть зеркало; неудивительно, он едва доставал своему эскулапу до грудей). Зеркала у входов в мужской и дамский туалеты не были видны из коридора, так что они счастливо избежали их, а зеркало над сервантом располагалось в другой части ресторана.

Уильям, несмотря на это, все пытался найти где-нибудь зеркало, но доктор фон Pop заслоняла ему обзор, а доктор Крауэр-Поппе держала его за руку. Отец постоянно оборачивался к Джеку и улыбался ему. Джек видел, как отцу весело – еще бы, пришел в роскошное заведение в сопровождении двух невероятных красавиц.

– Рут, если бы не ваш высокий рост, – сказал Уильям доктору фон Pop, – я бы мог оценить, как вы покрасили свою седую прядь – до самых корней волос или нет.

– Уильям, вашим комплиментам нет конца, – улыбнулась она ему в ответ.

Отец постучал пальцем по дамской сумочке доктора Крауэр-Поппе:

– Седативненькое наготове, Анна-Елизавета?

– Уильям, ведите себя хорошо, – ответила доктор Крауэр-Поппе.

Тот подмигнул Джеку. Доктор Хорват нарядил отца в черную шелковую рубашку с длинными рукавами; руки у него длинные, а вот рост небольшой, поэтому казалось, что ему любая рубашка велика. Седые волосы до плеч – такие же блестяще-серые, как прядь у доктора фон Pop, – делали Уильяма еще красивее, почти по-женски изящным; это впечатление усиливали и медные браслеты с перчатками – «вечерними», как их называл Уильям, из тонкой телячьей кожи, выкрашенной в черное. Папа не шел, а подпрыгивал, вылитый мистер Рэмзи; как и говорила Хетер, Уильям Бернс, несмотря на свои шестьдесят четыре года, выглядел очень молодо.

– Увы, Джек, Рут не в восторге от Радужного Билли, – сказал Уильям, усаживаясь за стол.

– Увы, папкин, она мне уже доложила об этом лично, – сказал Джек, улыбаясь доктору фон Pop, она улыбнулась ему в ответ.

– Но это все равно, – сказал Уильям и прокашлялся. – Вот что я тебе скажу, сынок. У нас с тобой две самые шикарные телки во всей этой забегаловке.

В самом деле, папа знает наизусть все реплики Радужного Билли.

– Уильям, вы просто адский льстец, – заметила доктор фон Pop.

– Джек, ты заметил, какая у Рут сумочка? – Отец указал на довольно большую сумку, почти саквояж (она не умещалась под столом), которую взяла с собой доктор фон Pop. – Я бы даже сказал, чемодан. А! Я догадался – у нее с собой смена белья! О, значит, доктор фон Pop не собирается ночевать дома! Но где же она в таком случае собирается ночевать? Как думаешь, Джек? – Он хитро-хитро улыбнулся и подмигнул сыну.

Вы только подумайте, на что он намекает! Доктор фон Pop, хочет он сказать, намерена провести ночь с Джеком в отеле «Шторхен»! Возмутительно!

– Не каждый день встретишь мужчину, который умеет хвалить такие мелочи, как дамские сумочки, – улыбнулась Джеку доктор фон Pop.

Доктор Крауэр-Поппе не стала ни подыгрывать, ни улыбаться – несмотря на облик супермодели, главной чертой ее характера оставалась серьезность, как и подобает фармакологу.

Джек знал, что она замужем, мать двоих маленьких детей, – поэтому-то отец и не стал ее дразнить, а свои игривые намеки адресовал доктору фон Pop и сыну. Начальница неведомого отдела, информировала Джека Хетер, разведена и детей у нее нет.

– Уважаемые дамы, не знаю, осведомлены ли вы, но мой сын посещает психиатра; я еще с вами и не познакомился, а Джек уже нашел себе консультанта по душевной части, – сказал Уильям. – Не расскажешь нам подробнее про это, Джек?

– Я не знаю, как в медицинском мире называется терапия, в которой я участвую, – объяснил Джек. – Я имею в виду, мне неизвестен точный психиатрический термин.

– О, его может и не существовать, – сказала доктор Крауэр-Поппе. – Просто опишите нам, что вы делаете.

– Не знаю даже, с чего начать. Доктор Гарсия – она, кстати, восхитительная женщина, ей за шестьдесят, у нее куча детей и еще больше внуков, несколько лет назад потеряла мужа…

– К ней ведь в основном женщины ходят, не так ли, Джек? – перебил его отец. – У меня сложилось такое впечатление по прочтении статей про эту историю с Люси – вы ведь помните, как Джек обнаружил у себя в машине на заднем сиденье какую-то девицу? – спросил Уильям у дам. – И она, и ее мать, оказывается, лечатся у Джекова психиатра! Не иначе, в Калифорнии дефицит психиатров!

– Уильям, мне кажется, будет правильнее, если Джек сам расскажет нам про своего врача, – сказала доктор фон Pop.

– Вот оно что, – смутился папа; Джека прошиб холодный пот – Уильям произнес эти слова точно так же, как он сам.

– Итак, доктор Гарсия требует от меня, чтобы я все рассказывал ей в хронологическом порядке, – сказал Джек, психиатры закивали, а Уильям почему-то принял обеспокоенный вид.

– А что именно ты ей рассказываешь? – спросил он.

– Все. Все, от чего я испытываю радость, все, что заставляет меня рыдать, все, от чего я прихожу в ярость, – вот в таком духе, – сказал Джек.

Доктор Крауэр-Поппе и доктор фон Pop перестали кивать и вместо этого уставились на Уильяма. Кажется, мысль о том, что именно вызывает у сына радость и слезы, спровоцировала неожиданную реакцию.

Уильям положил руку на сердце, точнее, стал ощупывать у себя левую половину груди, словно искал что-то, пытался нащупать нечто то ли под рубашкой, то ли под кожей. Он знал, что ищет и где оно; его, Уильяма, радость и его слезы – это Карин Рингхоф, дочь коменданта. А ярость – то, что случилось с ее младшим братом.

– Кажется, эта терапия – довольно длительное предприятие, – сказала Джеку доктор Крауэр-Поппе, не сводя глаз с руки Уильяма – и она и Джек знали, к какой татуировке прикоснулся сейчас его отец.

Дочь коменданта; ее младший брат

Лицо Уильяма искажала гримаса боли, и поэтому Джек понял, что папа нащупал указательным пальцем точку с запятой – первую и, возможно, последнюю точку с запятой в карьере Дока Фореста.

– Да-да, я бы сказала, вы не проходите курс терапии, а пишете целый роман, – сказала доктор фон Pop, также не сводя глаз с Уильяма.

– Значит, сынок, ты излагаешь в хронологическом порядке все, что дарило тебе радость, вызывало у тебя слезы и приводило в ярость, с детства и по сию пору, так? – спросил папа, вздрагивая, словно от боли, при каждом слове, словно на каждое слово откликалась на его теле татуировка (на ребрах, над почками, на ступнях – где имена Джека и его сестры). Джек знал – ты испытываешь жуткую боль, татуируясь во всех этих местах, но Уильям Бернс намеренно сделал себе татуировки именно там – и не только там, а везде, где больно, кроме пениса.