Кругом один обман (сборник) - Виктория Токарева

Понадобилась пересадка кожи.

Понадобилось терпение. Тата буквально плыла в море боли.

Ей кололи снотворное. Она спала и просыпалась и не понимала: день сейчас или ночь? И сколько времени прошло? Неделя? Месяц?

Постепенно боль притупилась. Можно было думать о чем-то еще.

Тата думала о превратностях судьбы: счастье может кончиться внезапно, в один день. И открыться большое горе. Как будто чья-то равнодушная рука взяла и перевернула песочные часы.

Почему? Батюшка сказал: «Надо думать не “почему”, а “зачем”». Действительно, зачем?

Нянька Анюта говорила: «Не надо ее дражнить, надо чтобы все по-ейному было».

А вот не получается все «по-ейному». Филипп умирал, и Тата умирала вместе с ним. Ее жизнь остановилась. И она хотела, чтобы все, кто рядом, тоже умирали вместе с ней. Но нет. Муж Саша предпочитал жить и чувствовать и любить живую женщину, а не бесчувственное бревно.

Тата ждала, что все вокруг замрут в отчаянии, станут рвать волосы на голове, протестуя против несправедливой судьбы. Но нет. Выразили соболезнования и пошли своей дорогой. У всех своя дорога. И оттого что у Таты дорога оборвалась над пропастью, не значит, что другие тоже должны лететь в пропасть вместе с ней. Ее задача – никому не мешать. Не грузить. Смирить гордыню. И какое счастье, что она не подожгла дом. Не взяла грех на душу. Лучше так, как есть. Заживет, как на собаке, и уйдет в прошлое. Утонет, как «Титаник».

Бедная мама Таня. Чуть не потеряла все свои ветки: и внука и дочь. Она приходила к Тате, останавливалась в ее ногах с испуганным, несчастным лицом.

Тата раскрывала глаза. Спрашивала:

– Ну, что ты пришла?

Тате хватало своей боли. Не было сил на сочувствие. У нее ни на что не было сил.

Выписали первого мая. Праздник. Какой смысл оставаться в больнице на праздник? Все равно все гуляют, кроме дежурного врача. Тата попросила у сестры-хозяйки халат и тапки. Ее вещи обгорели, превратились в хлам.

Сестра вошла в положение и дала линялый халат: на синем фоне розовые тюльпаны.

– Можно не возвращать, – разрешила сестра. Ее звали Зоя.

Тата надела халат поверх рубашки. На рубашке был черный штамп.

Обгоревшие волосы росли клоками вокруг проплешин. Пугало огородное.

В таком вот виде Тата выплыла на улицу, в весну, в праздник.

Ноги были обтянуты тонкой розовой кожей, как будто Тата горела в танке. Лицо тоже обгорело в районе глаз, и кожа гладкая, как леденец. Ни одной морщины, как будто Тата сделала подтяжку.

Зоя вышла ее проводить. Стояла квадратом, все стороны равны.

– Ты почему такая толстая? – поинтересовалась Тата.

– У меня наследственное, – ответила Зоя.

– И ничего нельзя сделать?

– Ничего. Я уже операцию делала, половину желудка отрезала.

– Не помогло?

– Как видишь.

Зоя была молодая, с хорошеньким личиком. Объемы, конечно, не украшали, но все равно видно, что молодая и хорошенькая.

– У тебя парень есть? – не отставала Тата.

– Есть. Азербайджанец. На рынке работает.

– Как зовут? – спросила Тата.

– Юсуф. Азербайджанцы любят большие задницы. Они своих невест перед свадьбой специально откармливают грецкими орехами.

Подошел автобус.

– Ну, я пошла, – попрощалась Тата.

– Всего хорошего, – пожелала Зоя.

Что может быть хорошего в ее жизни – одинокой и обожженной?

Тата вошла в автобус с задней площадки, забилась в угол. Она стеснялась своего вида. Люди могли подумать, что сбежала из дурдома. Но никто не обратил внимания. Все сидели к ней спиной и думали о своем.

Автобус тронулся. Улицы с домами побежали назад.

Какое счастье быть живой и целой и ехать к себе домой. Это и есть все хорошее, что желала Зоя.

Через месяц в дверь позвонили.

Тата открыла и увидела Свету, свою несостоявшуюся невестку. Рядом с ней стояла худенькая девочка лет десяти.

Света отодвинула Тату и, твердо ступая, прошла в комнату Филиппа. С размаха села на его кровать. Посадила рядом девочку.

– Это будет моя комната, – объявила Света.

Она смотрела исподлобья. Взгляд был острый, напряженный, как у мелкого хищника. У куницы, например.

Света ступила на чужую территорию и ждала войны.

Но война не начиналась.

Тата жадно вглядывалась в свою внучку, которую видела впервые.

Девочка не похожа на Филиппа, из другого клубня, но все равно видно, что это его дочка. Видно, и все. Тот же постав головы, немножко вперед. Так же вздрагивает щечкой. Стесняется. Милая…

Комнате суждено было стоять пустой, как мемориал, и пылиться от времени. Пыль – это время. Пылинка – секунда.

Разве не лучше, если комната наполнится жизнью ребенка: его смехом, дыханием, легкими шагами…

– Как тебя зовут? – спросила Тата.

– Ляля, – мяукнула девочка.

Тата наклонилась и поцеловала ее в макушку. Вдохнула родной запах. Волосы пахли ванильными сухариками.