Ночной портье - Ирвин Шоу

Вернувшись к себе в отель, я решил готовиться к отъезду из Вашингтона. Чем быстрее смогу уехать, тем лучше. Укладывая вещи, я вспомнил о заграничных экскурсиях, организуемых нью-йоркским лыжным клубом, о которых мне в свое время рассказывал Джордж Вейлс. Как же назывался этот клуб? Ах да, «Кристи». И тогда не придется беспокоиться ни о провозе багажа, ни о досмотре в швейцарской таможне. Пройти мимо таможенников в Швейцарии, с улыбкой помахав им рукой, было явно привлекательно. Кроме того, сбежавшего ночного портье отеля «Святой Августин» вряд ли станут искать среди трехсот пятидесяти веселых лыжников в самолете, который увозит их на экскурсию в снежные горы, откуда через три недели они также всем гуртом вернутся обратно.

Я уже укладывал вещи во второй чемодан, когда раздался телефонный звонок. Мне ни с кем не хотелось говорить, и я не снял трубку. Но телефон продолжал настойчиво звонить, и пришлось ответить.

— Я знала, что ты у себя, — услыхал я в трубке голос Эвелин. — Нахожусь в вестибюле и справилась у портье.

— А как же свидание в Вирджинии? — нарочито скучающе спросил я.

— Объясню, когда увидимся. Могу я подняться к тебе? — нерешительно проговорила она.

— Полагаю, что можешь.

Она рассмеялась немного грустно, как мне показалось.

— Не наказывай меня, — сказала она и повесила трубку.

Я застегнул воротничок, подтянул спущенный галстук и надел пиджак, чтобы по всей форме холодно встретить ее.

— Ужасно, — поморщилась она, войдя в номер и осматриваясь. — Хромированная Америка.

Опустив руки, она стояла посреди комнаты, очевидно, ожидая, чтобы я помог ей раздеться.

— Я не намерен провести тут остаток дней своих, — почти продекламировал я, помогая ей снять пальто.

— Да, вижу, — кивнула она, взглянув на упакованный чемодан, лежавший на кровати. — Уже в дорогу?

— Ага.

Мы церемонно стояли друг против друга.

— Сейчас отправляешься?

— Особенно не тороплюсь. Ты же сказала, что занята сегодня… в Вирджинии, — подчеркнул я.

— Была занята. Но весь день меня не покидала мысль о том, что есть в Вашингтоне человек, который жаждет видеть меня. Потому я и приехала. — Она сделала попытку улыбнуться. — Надеюсь, не помешала?

— Вовсе нет.

— Может, ты пригласишь меня сесть?

— О, извини. Ради Бога, садись.

Она села и с чисто женским изяществом закинула ногу на ногу. Щеки у нее зарумянились, должно быть, она прошлась по морозцу в Вирджинии.

— Что еще занимало тебя? — спросил я, продолжая стоять на почтительном расстоянии.

— Видишь ли, — она стянула коричневые перчатки и положила их на колени, — я решила, что под конец нехорошо говорила с тобой.

— Мне приходилось слышать кое-что и похуже.

Она покачала головой:

— Это было очень грубо. Чисто по-вашингтонски. Привычная деформация и чувств, и речи. Не следовало предлагать тебе… Прости меня.

Я подошел, наклонился к ней и поцеловал ее головку. От нее еще веяло свежестью загородной зимней прогулки.

— Не расстраивайся. Не такой уж я слабонервный.

— Ты, конечно, не звонил Бренде.

— Нет, конечно.

— Какая это была глупость с моей стороны, — вздохнув, сказала она. Потом улыбнулась, лицо ее посветлело, стало нежным и молодым. — Забудешь обо всем этом, обещай мне.

— Забуду, если хочешь. А о чем еще ты раздумывала в Вирджинии?

— Да о том, что в ту ночь мы сошлись пьяными.

— Даже основательно пьяными.

— И я подумала, что, будь мы трезвыми, наша близость была бы прекрасней. Ты еще пил сегодня после нашего обеда?

— Нет.

— И я не пила, — улыбнулась она, поднялась с места, подошла и обняла меня. На этот раз я раздел ее.

Временами в середине ночи она шептала:

— Завтра же уезжай. Иначе я никогда не отпущу тебя.

Когда я утром проснулся, ее уже не было. На столе она оставила записку, написанную четким, несколько наклонным почерком.

«Вот и конец праздника. Пошли будни. Не принимайте всерьез того, что вам говорит женщина. Эв.» Я скомкал записку и бросил ее в корзинку.