Бархатные коготки - Сара Уотерс

— Нет-нет, — отказалась я. — Не могу. Слишком упилась шампанским.

Корнетист засмеялся:

— Тем лучше!

Отставив стакан и зажав в зубах сигарету, он обхватил меня за талию и поднял. Я вскрикнула, а корнетист принялся крутить меня и наклонять, пародируя движения вальса. Чем громче я смеялась и вскрикивала, тем шустрее он меня вертел. На нас обратились десятки взглядов, зрители хохотали и аплодировали.

Наконец музыкант споткнулся, чуть не упал и со стуком опустил меня на пол.

— Ну вот, — едва дыша заключил он, — скажи теперь, что я не лучший из танцоров.

— Ничего подобного. Из-за тебя у меня закружилась голова и, — я ощупала перед платья, — сбился пояс.

— Я поправлю.

Он снова потянулся к моей талии. Я с воплем отступила.

— Не смей! Пошел прочь, оставь меня в покое.

Корнетист, однако, принялся меня щекотать, так что я захихикала. От щекотки я всегда хихикаю, даже когда мне не смешно. Еще немного порезвившись, музыкант наконец отстал от меня и вернулся к своим друзьям по оркестру.

Я снова ощупала поясок. Я боялась, что корнетист его порвал, но не видела, так это или не так. Залпом прикончив стакан (шестой или седьмой), я ускользнула со сцены. Сначала я отправилась в туалет, а потом вниз, в комнату для переодевания. В этот раз ее открыли только для того, чтобы дамы повесили там пальто, и потому в помещении было холодно, пусто и сумрачно, однако имелось зеркало, и перед ним я и остановилась и, прищурившись, принялась оправлять платье.

Скоро в коридоре с другой стороны зазвучали, а потом смолкли шаги. Я повернулась: это была Китти. Скрестив руки, она опиралась плечом на дверную раму. В вечернем платье дамы — и Китти не исключение — так обычно не стоят. Эту довольно развязную позу она принимала на сцене, когда на ней были брюки. Лицо ее было обращено ко мне, длинные волосы, бугорки груди не попадали в мое поле зрения. Щеки Китти были бледны как полотно, на юбке виднелось пятно от шампанского.

— Привет, Китти, — сказала я.

Она не ответила на мою улыбку, только смотрела, не отводя взгляда. Я снова неуверенно обратилась к зеркалу и стала поправлять поясок. Когда Китти наконец заговорила, я сразу поняла, что она изрядно пьяна.

— Видела что-нибудь себе по вкусу? — спросила она.

Я удивленно обернулась, она шагнула в комнату.

— Что?

— Я сказала: «Видела что-нибудь себе по вкусу, Нэнси?» Сегодня как будто каждый что-то такое углядел. Что-то для себя приятное.

Я сглотнула, не зная, что ответить. Китти подошла ближе, остановилась в нескольких шагах; взгляд ее оставался неподвижным, высокомерным.

— Ты вовсю резвилась с этим трубачом — скажешь, не так?

Я растерянно замигала.

— Мы просто пошутили немножко.

— Немножко пошутили? Да он тебя общупал с ног до головы.

— Да что ты, Китти, ничего подобного!

Голос у меня дрогнул. Видеть ее такой разозленной было ужасно; я просто не верила своим ушам, ведь за все месяцы, что мы провели вместе, она ни разу не подняла на меня голос, даже когда торопила.

— С ног до головы. Я видела, и добрая половина гостей тоже. Знаешь, какое прозвище тебе в скором времени присвоят? Мисс Флирт, вот какое.

Мисс Флирт! Я не знала, смеяться или плакать.

— Как ты можешь такое говорить?

— Потому что это правда. — Она вдруг понизила голос. — Я бы не купила тебе такое красивое платье, если б знала, что ты пустишься в нем вертеть хвостом.

— Вот как! — Я неуклюже топнула ногой (поскольку была не трезвее Китти). Схватившись за ворот платья, я стала нащупывать застежки. — Раз ты так, то я прямо здесь сниму это треклятое платье и верну тебе.

Приблизившись еще на шаг, Китти схватила меня за руку.

— Не будь дурочкой, — сказала она уже чуть мягче.

Но я стряхнула ее руку и продолжила возиться с пуговицами — но без толку: от вина, злости и растерянности мои пальцы сделались неловкими. Китти снова меня обхватила, мы почти уже боролись.

— Не смей называть меня мисс Флирт! — говорила я, пока она тянула меня за руки. — Как у тебя только язык повернулся? Как? О! Если бы ты только знала…

Я потянулась ладонью к спинке ворота, пальцы Китти последовали за нею, лицо вплотную придвинулось к моему. Внезапно я оцепенела. Мне казалось, я, как она желала, сделалась ей сестрой. Смирила, укротила свои странные желания. Но теперь я перестала чувствовать что-либо, кроме ее руки, ладони, лежавшей поверх моей, ее горячего дыхания у себя на щеке. Я схватила Китти, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть к себе. Мы уже не боролись, а затихли, тяжело дыша под гулкие удары сердца. Ее глаза были круглые и темные, как черный янтарь, пальцы соскользнула с моей ладони на шею.

Но тут из коридора донесся страшный шум и топот. Китти вздрогнула в моих объятиях, точно услышала выстрел, и поспешно отступила на несколько шагов. В открытой двери показалась женщина — Эстер, ассистентка фокусника. Лицо ее было бледно как смерть, глаза глядели растерянно и печально.

— Китти, Нэн, вы не поверите. — Вынув платок, она приложила его ко рту. — Только что пришли несколько человек из больницы Чаринг-Кросс. Они говорят, там находится Галли Сазерленд. — (Это был певец-комик, выступавший вместе с Китти в «Кентерберийском варьете»). — Говорят, Галли в пьяном виде застрелился — насмерть!

Это была правда, ужасная правда: мы все на следующий день услышали подтверждение. Сама я этого не подозревала, но в Лондоне до меня дошли слухи, что он слывет в театральном мире горьким пьяницей. Возвращаясь домой после концерта, он никогда не обходил стороной пивные, а в тот вечер накачался спиртным в Фулеме. Сидя в углу за перегородкой, он услышал, как некий посетитель бара говорил, что Галли Сазерленд уже не тот и должен уступить место артистам посмешнее; он, мол, видел последний номер Галли, и это сплошное убожество. Бармен рассказывал, что Галли подошел к говорившему, пожал ему руку и угостил пивом сначала его, а потом и всех других посетителей. Затем он отправился домой, взял пистолет и выстрелил себе в сердце…

В ту ночь в Марилебоне мы не знали всех этих подробностей, слышали только, что Галли вроде бы из-за чего-то помрачился рассудком и свел счеты с жизнью. Тем не менее эта новость положила конец нашей вечеринке, и мы разошлись, подобно Эстер, взволнованные и печальные. Узнав о происшедшем, мы с Китти стали взбираться по лестнице обратно на сцену; с трудом одолевая ступени, она тянула меня за руку, но на этот раз скорее по-дружески. Директор распорядился включить все освещение зрительного зала, оркестр отложил в сторону инструменты; кто-то из присутствующих плакал; тот самый корнетист поддерживал дрожащую девушку. Эстер выкрикивала: «Какой ужас, просто кошмар!»; вино, наверное, только усилило всеобщее смятение.