Карусель - Уильям Сомерсет Моэм

— Очень мило с вашей стороны, — вежливо ответил Бэзил.

— Надо же! Он так удивился, когда я сказала ему, что собираюсь за тебя замуж, Бэзил. — Дженни радостно рассмеялась.

— Ладно, не обращайте на меня внимания, — сказал ее брат. — Ну расцелуй же его, старушка.

— Перестань, Джимми, ты просто невыносим!

— О, я вижу, ты скромничаешь. Пора мне выкатываться отсюда.

— Разве вы не выпьете чаю перед уходом? — спросил Бэзил.

— Бог с вами, не хочу мешать вам, влюбленные голубки. Да и не особо люблю чай, это напиток для женщин. Я предпочитаю кое-что покрепче.

— Вот в этом весь Джимми! — воскликнула его сестра с задором.

— У меня есть виски, мистер Буш, — произнес Бэзил, приподняв брови.

— О, забудьте про «мистера» и забудьте про «Буша». Называйте меня Джимми, терпеть не могу церемоний. Мы ведь оба джентльмены. Имейте в виду, я не болван, чтобы хвалить самого себя, но знайте: я джентльмен. Вам ведь не кажется это бахвальством?

— Боже правый, конечно, нет. Это лишь констатация факта.

— И если что-то от тебя не зависит, так зачем этим гордиться? Если я встречаю парня в пабе и он хочет купить мне выпивку, то я не спрашивают, лорд он или нет.

— Вы просто принимаете угощение.

— Что ж, разве вы сами так не поступаете?

— Посмею признаться, поступаю. Могу я предложить вам виски?

— Ну, если вы так настаиваете. Мой девиз гласит: «Никогда не отказывайся от выпивки». Говорят, это полезно для зубов.

Бэзил налил.

— Хватит, старина! — воскликнул Джимми. — Не переусердствуйте с содовой. Что ж, за удачу! — Он залпом осушил стакан и причмокнул. — Нас не проведешь, это точно. Ну, я пошел.

Бэзил не просил гостя остаться, но, провожая его, предложил ему сигару. Тот взял ее и принялся рассматривать.

— «Виллар и Виллар»! — восхитился он. — Ничего себе! И во сколько они вам обходятся?

— Честно говоря, я не знаю, сколько они стоят. Мне их подарили.

Бэзил зажег спичку.

— Вы не снимаете этикетку?

— Нет, если название мне известно, — ответил Джимми, и весьма решительно. — Я не каждый день курю «Виллар и Виллар», а когда курю, то этикетка меня не смущает… Что ж, до скорого. До встречи, старушка.

Когда он ушел, Дженни повернулась к любовнику:

— Поцелуй меня… Ну вот! Теперь можно тихо сесть и поговорить. Тебе понравился мой брат?

— Я только что познакомился с ним, — осторожно ответил Бэзил.

— Он не такой плохой парень, если узнать его поближе. И он умеет поднять настроение. Он прямо как моя мать.

— Правда? — Бэзил чуть оживился. — Твой отец тоже такой?

— Ну, знаешь, папа не получил такого образования, как Джимми. Брат учился в школе-пансионе в Маргейте. Ты ведь тоже ходил в школу-пансион?

— Да, я учился в Хэрроу.

— Ах, в Хэрроу не такой хороший воздух, как в Маргейте.

— Действительно, — согласился Бэзил.

— Подойди и сядь рядом со мной, любимый. Я так рада, что мы одни. Я хотела бы провести всю жизнь наедине с тобой. Ты любишь меня, правда?

— Да.

— Сильно?

— Да, — повторил он улыбаясь.

Дженни долго испытующе смотрела на него, и ее глаза вдруг потемнели. Она отвернулась.

— Бэзил, я хочу сказать тебе кое-что, и это жутко тяжело.

— Что случилось, дорогая?

Он обнял ее за талию и притянул к себе.

— Нет, не надо. — Она поднялась и сделала пару шагов в сторону. — Пожалуйста, оставайся там. Я не смогу это сказать, если буду смотреть на тебя.

Он замолчал, задаваясь вопросом, что у нее на уме. Она заговорила отрывисто, словно это стоило ей неимоверных усилий.

— Ты уверен, что любишь меня, Бэзил?

— Совершенно уверен, — ответил он, стараясь улыбнуться.

— Просто я не хочу, чтобы на мне женились из жалости или чего-то вроде того. Если ты делаешь это, поскольку считаешь, что так надо, то лучше я останусь одна.

— Но почему ты сейчас так говоришь, Дженни?

— Я обо всем подумала. На днях, когда ты сделал мне предложение, я была так счастлива, что не могла рассуждать здраво. Но я так сильно люблю тебя и смогла посмотреть на все с другой стороны. Я не хочу причинять тебе боль. Знаю, что не принадлежу к тому кругу женщин, на которых ты должен жениться, и не хочу принуждать тебя. — Ее голос задрожал, и она заставила себя продолжить, а Бэзил, не шелохнувшись, вслушивался в каждое ее слово. Он не видел ее лица. — Мне надо знать, действительно ли у тебя есть ко мне чувства, Бэзил. И если нет, тебе достаточно об этом сказать, и мы расстанемся. В конце концов, я не первая девушка, которая попала в беду, и я могла бы справиться с этим, ты знаешь.

На мгновение он засомневался, и его сердце сжалось от боли. Вспомнился практичный совет мисс Ли и презрение матери. Теперь Дженни предложила ему возможность отказаться от брака, и разве не лучше было бы ухватиться за нее?

Свобода маячила перед ним, и он торжествовал. Пара легких слов — и он сможет оставить позади ужасный кошмар и начать жизнь с чистого листа, теперь уже став мудрее и лучше. Но Дженни повернулась, и в ее прекрасных печальных глазах он увидел невероятное беспокойство. В тошнотворной муке ожидания она едва могла дышать. Ему не хватило сил сказать правду.

— Дженни, не мучай себя, — судорожно выдавил он. — Ты и меня мучаешь. Ты знаешь, что я тебя люблю и хочу на тебе жениться.

— Честно?

— Да.

Она глубоко вздохнула, и тяжелые слезы заструились по ее щекам. Какое-то время она молчала.

— Ты спас мне жизнь, Бэзил, — сказала она наконец. — Я решила, что если ты не захочешь на мне жениться, то я покончу с собой.

— Какую чушь ты несешь!

— Я говорю серьезно. Я не смогла бы это пережить. Уже все продумала: я дождалась бы темноты, а потом отправилась на мост.

— Я приложу все силы, чтобы стать тебе хорошим мужем, Дженни, — пообещал он.

Но когда Дженни удалилась, Бэзила, совершенно разбитого, охватил приступ неконтролируемой депрессии. Он вспомнил, как мисс Ли сравнила жизнь с игрой в шахматы, и теперь с горечью вспоминал каждый ход, который следовало сделать иначе. Снова и снова он думал, что если бы действовал по-другому, все могло завершиться хорошо. Но каждый раз в итоге партии выходило, что совершенно не важно, как поступить, все равно становилось ясно, насколько зловещие последствия его ждут. Ни один ход не поддавался исправлению, но в момент совершения почему-то представлялся незначительным. Сама игра была несправедлива, ибо ее суть постоянно скрывалась под маской тривиальности. А потом Бэзилу и вовсе показалось, как будто выбора никогда и не было, он чувствовал себя беспомощным во власти силы более великой, и судьба, обретшая раз в жизни явные и отвратительные очертания, руководила каждым его шагом, словно он был марионеткой. Теперь перед ним вырисовывалась мрачная и тоскливая жизнь, и даже ребенок, мысль о котором грела его больше всего, не мог его утешить.