Сорок правил любви - Элиф Шафак

— Салям алейкум, дервиш, — дружески окликнул меня чей-то голос, вернув из мира грез.

Обернувшись, я увидел крестьянина с вислыми усами. Он ехал на телеге, которую тащил до того костлявый бык, что казалось, бедняга может в любую минуту испустить последний вздох.

— Алейкум салям! Да благословит тебя Бог! — откликнулся я.

— Почему ты сидишь тут один? Устал от дороги? Если хочешь, я помогу тебе.

Я улыбнулся:

— Спасибо, но уж лучше я пойду пешком, чем обременю твоего быка.

— Не хули моего быка, — обиженно произнес крестьянин. — Может быть, он стар и слаб, но он все еще мой лучший друг.

Слова крестьянина привели меня в чувство. Я вскочил и поклонился ему. Как я, ничтожная частичка Божьего мира, позволил себе отнестись пренебрежительно к другому Его творению, будь то животное или человек?

— Прошу прощения у тебя и твоего быка, — сказал я. — Пожалуйста, прости меня.

Тень недоверия промелькнула на лице крестьянина. Несколько минут он простоял с ничего не выражавшим лицом, словно решая про себя, смеюсь я над ним или не смеюсь.

— Никогда не было такого, — сказал он, как будто очнувшись, и по-доброму улыбнулся мне.

— Никто не извинялся перед твоим быком?

— И это тоже. Но я-то думал о том, что никто никогда не извинялся передо мной. Обычно извиняюсь я. Даже когда со мной поступают несправедливо, извиняюсь все равно я.

Я был тронут его словами.

— Кур’ан говорит, что все мы и каждый в отдельности созданы по одной, и самой лучшей, форме. Это одно из правил, — тихо произнес я.

— Какое правило? — переспросил крестьянин.

— «Бог полностью занят тобой. Каждое человеческое существо — это работа Бога, и она медленно, но неуклонно движется в сторону совершенства. Мы все незавершенные творения Бога, которые ждут и жаждут завершения. Бог работает над всеми нами по отдельности, потому что человечество — великое произведение искусного мастера, который знает, что каждая деталь важна для общего».

— Вы тоже приехали сюда ради того, чтобы послушать проповедь? — с интересом спросил крестьянин. — Похоже, на нее придет много народа. Он знаменитый человек.

У меня сердце подпрыгнуло в груди: я понял, о ком он говорит.

— Скажи мне, что такого особенного в проповедях Руми?

Крестьянин молча уставился в небо. Возможно, его мысли витали где-то далеко или не витали вовсе.

— Я приехал из деревни, где жизнь тяжела, — наконец проговорил он. — Сначала был голод, потом монголы. Они грабили и сжигали все деревни на своем пути. Но в городах было еще хуже. Они захватили Ерзурум, Сивас, Кайсери, вырезали всех мужчин и увезли с собой женщин. Сам я не потерял ни жену, ни дома. Но потерял что-то такое, отчего больше не знаю ни минуты радости.

— А какое все это имеет отношение к Руми? — спросил я.

Крестьянин перевел взгляд на быка и монотонно проговорил:

— Все говорят, стоит послушать проповедь Руми, и печаль как рукой снимает.

Лично я не считал, что с печалью надо бороться. Наоборот, счастливыми делало людей притворство, а печальными — правда. Но я не сказал об этом крестьянину.

— Почему бы мне не поехать с тобой до Коньи? — произнес я вместо этого. — Ты бы рассказал мне о Руми.

Я привязал коня к телеге и уселся рядом с крестьянином, с радостью отметив, что быку была нипочем дополнительная ноша. Он продолжил так же равномерно-медленно переступать ногами. Крестьянин предложил мне хлеб с козьим сыром. Мы ели и разговаривали. Вот так, под ослепительно ярким солнцем на голубом небе и под внимательными взорами городских святых, я и въехал в Конью.

— Будь здоров, друг мой, — сказал я, спрыгнул с телеги и отвязал своего коня.

— Уверен, мы еще встретимся на службе! — откликнулся крестьянин.

Я кивнул и помахал рукой на прощание.

— Иншалла.

Хотя мне очень хотелось побывать на службе — ведь я мечтал познакомиться с Руми, — но поначалу я все же решил немного побыть в городе и послушать, что люди говорят о своем знаменитом проповеднике. Я хотел взглянуть на него чужими глазами — добрыми и недобрыми, любящими, и не любящими, — прежде чем увидеть своими собственными.