Вначале был звук - Андрей Макаревич

Самолет сильно задержался, и в гостиницу города Гамбурга мы приехали поздно вечером. Погода за окном стояла отвратительная, я раскидал вещи по номеру и уже собирался прилечь и включить телевизор, как вдруг ко мне ворвался мой товарищ Володя — сильно возбужденный — и объявил, что мы немедленно едем на Риппербан — поклониться местам, в которых играли юные Битлы. «Сейчас или никогда!» — кричал он. Не знаю, почему я согласился.

Совсем молодая и еще никому не известная группа «Битлз» приезжала в Гамбург трижды — в шестидесятом, шестьдесят первом и шестьдесят втором году. В шестидесятом их вытурили из Германии, потому что Харрисону еще, оказывается, не исполнилось восемнадцати, а работали они в ночных клубах. Играли по 4-5 часов в день, точнее — в ночь, спали за экраном кинотеатра, в общем, все как надо. Риппербан — вообще веселое местечко: в шестидесятые годы все бордели и прочие ночные заведения располагались именно там.

Мы довольно долго перлись под холодным дождем поуже пустому Риппербану, отыскивая заветный поворот направо. Там, в переулочке, располагалось наиболее известное пристанище Битлов — «Стар клуб». Осталось от него только название — внутри гремела дискотека, толпились немецкие дети, и Битлами не пахло. Только мемориальная табличка сообщала о том, что именно здесь, столько-то лет назад... «Ну и ладно», подумал я.

А совсем рядом, чуть глубже в переулок, находилось другое, значительно менее известное заведение — клуб «Индра». Никакой толпы не наблюдалось, двери были открыты. Внутри клуб оказался маленьким и как-то странно неуютным. Непохоже, чтобы его ремонтировали за истекшие сорок лет. Попахивало сортиром. На крохотной и очень низкой сцене стояло древнее ободранное пианино — явно чудом сохранившееся после английских бомбежек сорок пятого. На стенах висели фотографии скачущих по этой самой сцене Битлов — любительские, сильно увеличенные и оттого особенно достоверные. Время, несущееся черт знает куда, почему-то застыло внутри этих стен. В клубе никого не было.

Почти никого. По ту сторону бара возвышался сильно немолодой, волосатый и бородатый бармен — живой монумент семидесятым. За стойкой сидела некрасивая белокурая деваха, уткнувшись в кружку пива. Бармен поприветствовал нас кивком головы, деваха даже не заметила. Здесь было как-то по-настоящему. Мы с приятелем выпили за Битлов и сразу еще раз за Битлов. Потом приятель пошел целовать стены, а я присел у барной стойки и стал думать о том, что предметы, как правило, живут дольше людей и явлений. Ладно каменные стены — бывает, какая-нибудь записная книжка в ящике стола переживет человек вдвое, а начнешь листать — внутри трамвайный билетик, и совсем как новый — где та улица, где тот трамвай? И вот уже никаких Битлов сто лет как нет, а запах их остался. Что-то такое восторженное я и произнес вслух, даже не обращаясь к девице, сидевшей от меня слева. На что она вдруг ответила, что это нам, туристам, тут в радость, а она всю жизнь живет этажом выше, и музыка грохочет ночами и мешает спать, и мы с нашими восторгами ей изрядно надоели. «Битлы, Битлы, — ворчала она, — подумаешь!

Этот самый Джон Леннон однажды ночевал у моей матери!» — «Ну и что?» — спросил я, замирая, понимая весь идиотизм вопроса. «Да ничего, — ответила девица, — напился пьяным и всю ночь читал ей стихи!»

Это было настолько обыденно и не по законам жанра, что я поверил ей сразу. Заведение закрывалось. Вернулся, весь в паломническом экстазе, мой приятель, мы еще раз выпили за Битлов, и, подняв воротники, вышли под проливной дождь.