Дзен в искусстве написания книг - Рэй Брэдбери

Отважившись один раз по причине избытка кипучей энергии, я отважился снова. Как только Майк спрыгнул с моей пишущей машинки, на его место пришли другие.

Они буквально толпились, пихая друг друга локтями.

И я вдруг увидел, что знаю об ирландских смятениях и суматохах гораздо больше, чем могу написать за месяц и даже за год. Вот так, без всякого умысла, я мысленно благословил свой потайной разум, свое подсознание, и принялся перебирать эту внутреннюю камеру хранения воспоминаний, называя по именам города, ночи, погоду, зверей, велосипеды, церкви, кинотеатры, траурные процессии и забеги.

Майк подтолкнул меня на быстрый шаг; но уже очень скоро я перешел на легкий бег, а там и помчался со всех ног.

Рассказы и пьесы рождались целыми выводками. Мне оставалось лишь отойти и не мешать.

Сейчас, когда я закончил с ирландскими пьесами и взялся за пьесы о научно-фантастических механизмах, появилась ли у меня задним числом какая-нибудь теория о том, как писать для театра?

Да.

Потому что лишь после можно выразить, исследовать и объяснить.

Пытаться узнать наперед — значит заморозить и убить.

Самосознание — враг любого искусства, будь то театр, литература, живопись или искусство жить, величайшее из всех искусств.

Вот моя теория. Нам, писателям, следует помнить, что:

Мы создаем нарастающее напряжение, предпосылки к смеху, потом даем разрешение, и смех происходит.

Мы создаем нарастающее напряжение грусти, и, наконец, говорим: «Плачьте», и надеемся увидеть слезы на глазах зрителей.

Мы создаем нарастающее напряжение насилия, поджигаем огнепроводный шнур и бежим со всех ног.

Мы создаем странное напряжение для возникновения любви, и тогда сразу многие напряжения, сплетаясь друг с другом, видоизменяются и превосходят все, бывшее прежде, воплощаясь в сознании зрителей.

Мы создаем нарастающее напряжение — и это особенно актуально сейчас — тошнотворности, и если мы достаточно хороши, наблюдательны и талантливы, мы даем зрителям возможность проблеваться.

Любое напряжение ищет выхода, освобождения, надлежащего завершения.

Отсюда следует, что ни одно нагнетаемое напряжение не должно оставаться невысвобожденным — ни с эстетической, ни с практической точки зрения. Если этого не случится, искусство останется незавершенным, оно остановится на полпути к цели. Как мы знаем, в реальной жизни неспособность разрядить напряжение иной раз приводит к безумию.

Существуют кажущиеся исключения из этого правила, когда роман или пьеса заканчивается на пике напряжения, однако разрядка все равно подразумевается. Зрителям предлагается пойти дальше и самостоятельно раскрыть идею. Последнее действие передается от создателя произведения к читателю-зрителю, чья задача — завершить смех, слезы, жестокость, влечение или приступ тошноты.

Не знать об этом — означает не знать самой сути творчества, которая в своей сердцевине — суть человеческой жизни.

Если бы меня попросили дать совет начинающим писателям, если бы я собирался дать совет себе самому, как начинающему писателю, который решил обратиться к театру абсурда, театру почти абсурда, театру идей или любому другому театру, я посоветовал бы следующее:

Избавьте меня от неостроумных шуток.

Я буду смеяться над вашим отказом дать мне посмеяться.

Не нагнетайте напряжение к слезам, если вы не дадите мне выплакаться.

Иначе я найду себе стену плача получше.

Не сжимайте за меня кулаки, если не покажете мне, куда бить.

Иначе я могу засветить вам самим.

И самое главное, не вызывайте у меня тошноту, если не собираетесь указать, как быстрее добежать до борта.

Пожалуйста, уясните себе: если я из-за вас отравлюсь, меня может стошнить. Сдается мне, многие авторы, создающие тошнотворные фильмы, тошнотворные книги и пьесы, забывают о том, что яд отравляет не только тело, но и разум. На флакончики с ядом обычно клеят этикетки с описанием рвотного средства. Из-за небрежности, невежества или полной недееспособности новые интеллектуальные Борджиа пихают комки шерсти нам в глотки и не дают возможности нам стошнить, чтобы поправить здоровье. Они позабыли — если вообще знали — древнюю истину, что выздороветь после тяжелой болезни можно, только избавившись от всей гадости, что скопилась внутри. Даже животные знают, когда нужно хорошенько проблеваться. Так что научите меня, где и когда надо вывернуться наизнанку, чтобы снова встать на ноги и бродить по полям с мудрыми, улыбчивыми псами, которые знают, какую нужно сжевать траву.

Эстетика искусства — она всеобъемлюща, в ней есть место для каждого страха, для каждой радости, если напряжение, предваряющее эти страхи и радости, нарастает до крайних пределов и высвобождается в действии. Я не прошу счастливых концовок. Я прошу надлежащих концовок, вытекающих из правильного расчета количества накопившейся энергии и взрыва, эту энергию высвобождающего.

Если Мексика поразила меня количеством тьмы в разгар яркого солнечного полудня, то Ирландия поразила количеством солнца, проглоченного туманом, чтобы всем было тепло. Дробь барабанов вдали, которую я слышал в Мексике, приводила меня к похоронной процессии. Барабанная дробь в Дублине вела меня прямой дорогой по пабам. Пьесам хотелось быть счастливыми. Я дал им сочиняться, как хочется им самим, исходя из их собственных потребностей и устремлений, их странных радостей и понятных восторгов.

Так что я написал с полдюжины пьес об Ирландии — и буду писать еще. Знаете ли вы, что по всей Эйре люди то и дело сталкиваются на велосипедах лоб в лоб, а потом еще многие годы страдают от тяжких контузий? Все так и есть. Об этом я написал в одной из своих пьес. Знаете ли вы, что каждый вечер во всех кинотеатрах Ирландии по окончании фильма играют национальный гимн, и зрители мчатся к дверям, создавая на выходе давку, чтобы успеть сбежать до того, как заиграет эта кошмарная музыка? Все так и есть. Я это видел. Я бежал вместе с ними. А теперь побежал снова в пьесе «Спринт до начала гимна». Знаете ли вы, что если вы едете ночью, в густом тумане, по заболоченной ирландской глубинке, то лучше не зажигать фары? И лучше гнать на полной скорости! Я об этом писал. Что движет язык ирландца к красоте, его кровь или виски, которое он вливает в себя, чтобы разогнать кровь, которая движет языком, произносящим стихи под бренчание арфы? Я не знаю. Я вопрошаю свое потайное «я», и оно отвечает. Мудрый человек, я слушаю.

Так, считая себя неудачником и банкротом, никем не отмеченным и не замеченным, я написал одноактные пьесы, пьесы в трех актах, эссе, стихи и целый роман об Ирландии. Я был богат и сам об этом не знал. Мы все — богачи, не замечающие скрытые сокровища накопленной мудрости.

Вот так и выходит, что снова и снова мои рассказы и учат меня, напоминают о том, что нельзя сомневаться в себе, в своем нутре, в нервных узлах, в спиритической доске подсознания.