Член общества, или Голодное время - Сергей Носов

Между тем самолеты уже возвращались. Теперь были выброшены листовки, ветер относил их за ограждения. Толпа подалась по направлению ветра – в сторону Зимнего, уплотнилась.

Некоторые сумели схватить. Я – нет. Обладатели листовок, не скрывая радости, показывали обделенным:

“Красуйся, град Петров,

И стой непоколебимо, как Россия!

А. С. Пушкин ”

“Сохраните эти листовки на память об этом дне! ” – с необыкновенной торжественностью зазвучало над площадью.

Мне задали импульс, и через несколько минут я очутился около Марсова поля. Не дожидаясь трамвая, побрел в сторону Сенной – к дому. Какие-то люди тусовались на ступеньках Инженерного замка, стоял рядом автобус телевещательного ведомства. Я вспомнил, что тут был обещан живой Петр I в камзоле, он всех самолично сегодня поздравит.

Из булочной на Садовой высовывалась огромная хлебная очередь. Прыгал, крича, сумасшедший карлик напротив

Гостиного и бил по струнам гитары ладонью. К нему привыкли. Собирали подписи. Продавали дешевые гороскопы.

Зачем-то я повернул на Невский. Какая-то все-таки сила меня все время тянула к Дворцовой. Теперь я оказался в потоке желающих послушать концерт. Погода портилась, моросило.

Прокламации за тридцать копеек я не купил, хотя и просили.

Не понимаю: почему прокламации надо обязательно продавать?

Тут, за аркой, стояли троцкисты. Узок был круг этих революционеров – человек пять, зато за их спинами – Маркс,

Ленин, Троцкий и Че Гевара, правда, разноформатные и черно-белые.

Рядом топтались анархисты под угольным знаменем, они тоже держали что-то печатное. Один в черной папахе в порядке дискуссии наскакивал на пенсионера: “ Имейте в виду, я профессиональный историк! ”

Поклокатывало небольшое собрание у Александрийской колонны. Те, кто сегодняшний день считал не праздником, но днем скорби, говорили о преступлениях большевиков. Но вот грянула музыка, начинался концерт. Публика, предпочитающая развлечение трауру, переместилась поближе к Пьехе и

Кобзону – напротив Зимнего дворца десятками прожекторов освещалась эстрада.

Я уходил, когда выступали куплетисты. Пели об актуальном, приплясывая. Один начинал, другой подхватывал. Вроде: “

Не хватило курочек… ” – “ Но нашел окурочек… ”

Еще посмотрел наверх, задрав голову. Ангелу в лицо светил прожектор. Стемнело.

В троллейбусе играли в молчанку.

Шарахнула шутиха во дворе. Дворничиха ответила на запуск бранью, но столь нечленораздельной, что можно было принять за приветствие. Я поднялся по лестнице и обнаружил в дверях записку: “Дорогой друг! Где вы? Надеемся, вы не забыли о нашем скромном торжестве. Ждем с нетерпением.

Ваши Друзья ”.- Засунул в карман, скомкав.

“ А я думала, ты уже там… ”

Обернулся. “Три часа на подоконнике… ” – Она отделилась от подоконника, от батареи, спускалась ко мне – легкий плащ и сумка на плече, и чемодан стоит на ступеньке.

“Юлия? Ты откуда? ” – “С Мальты ”. “С чего? ” – “ С острова Мальта – с чего! Остров Мальта в Средиземном море, не знаешь? ”

Увидел бирку “Аэрофлота ”.

“ Ты там… что делала? ” “Это ты что тут делаешь?.. Ты!..

Ты зачем ей билет отдал? Я тур в лотерею выиграла! И ты выиграл!.. Оба – по туру!.. У тебя что – нет головы? ” “Спокойно! ” – мелькнуло у меня в голове, словно в доказательство ее наличия.

Голос Юлии был с хрипотцой, простуженный. “Меня до семнадцатого не ждут… Я досрочно… ” – И руки холодные, ледяные. А сама – сама загорелая.

А сам… а сам – головой, головой: сегодня-то будет какое?.. Седьмое!

“Ну ты откроешь когда-нибудь или нет?.. Отпусти… Ведь правда, замерзла… ”

Пока, торопясь, открывал французским ключом, снизу соседка тоже открыла. Вышла под нами на лестницу выбросить мусор в бачок и громко сказала кому-то – да был ли там кто? – кому-то несуществующему последнюю новость: “Ульяновск-то переименоваться хочет!.. В Ленинград-на-Волге, блин горелый! ” – и дверью хлопнула.