Три твоих имени - Дина Сабитова

В моем детстве родственники были главными людьми в жизни. Мать устраивала на каждый праздник большой сбор — приходили тетки и дяди, и мои двоюродные братья и сестры, и накрывался огромный стол, от одного конца которого мне не было видно другого. Селедка под шубой, салат оливье, пельмени, компот…

Я только недавно понял, что посиделки прекратились после смерти отца — все родные были с его стороны, а мать всегда была одна, выросла сиротой и потому так любила привечать братьев и сестер мужа, кучу племянников, любила накрывать столы, любила петь хором, любила, чтоб вокруг была большая семья.

А отчим оказался человеком не таким семейным. Зато он выстроил матери большой дом, два этажа, развел вокруг сад, и мать смеялась, что у нее теперь вокруг настоящий рай.

Только рай за оградой и в одиночестве. Они все время звали нас с Ларисой переселиться к ним в Зеленодольск, но Лариса говорила: «Приживалами при твоих не будем».

Теперь мы сидим с Ларисой и думаем, что делать. Третий час ночи, а мы все никак не можем решиться ни на что.

Ночной звонок всегда к неприятностям. Вот и на этот раз — позвонила соседка из Зеленодольска среди ночи, сообщила, что мама умерла.

Мне сорок лет, странно думать о себе таким детским словом — «сирота», но ведь это верно.

Я стоял, растерянно опустив трубку. По короткому разговору Лариса поняла, что произошло, встала, накинула халат, но тут из своей комнатушки, цепляясь тонкой рукой за косяк и сонно хмурясь, появилась Маргошка.

— Что-нибудь случилось?

Лариса сразу строго шикнула на нее:

— Ничего не случилось, не твоего ума дело, иди спи!

Но я поманил Марго к себе, она подошла, привалилась теплым сонным тельцем, подняла на меня глаза:

— Пап, кто звонил?

— Звонили вот… сказали… мама у меня умерла. Вот такие дела, Маргош.

Марго вздохнула и взяла меня за руку.

— На похороны поедете? — спросила она деловито.

— Конечно, — сказал я.

— А меня возьмете? Она ведь бабушка мне считается… Считалась, да?

Я смешался.

— Иди-ка ты спать, Марго. Завтра тебе в школу с утра, не выспишься.

Марго потерлась о мою руку щекой и сказала:

— Не плачь, папа, ладно?

И ушла к себе.

А я сел на край кровати и попытался подумать о том, что мне сказали.

Мама умерла.

Все.

Дом, любовно построенный отчимом, остался без хозяев. И я единственный наследник.

Я все хотел собраться с мыслями и как-то осознанно погоревать о матери, но Лариса сразу начала думать о делах. Надо ехать на похороны, утром купить билеты, вечером выехать, а главное…

Я не понимал, что главное, мысли путались, возвращаясь к одной: «мама, мама», — но Лариса понимала главное лучше меня.

Главное — решить, как потом. После похорон. Дом ведь.

Так что теперь мы с Ларисой сидели и решали, как нам быть дальше.

Вариантов было два. Продать дом, получив за него кучу денег, купить тут квартиру попросторнее и жить дальше. И второй вариант: уехать туда, в Зеленодольск, в город моего детства, на берег огромной реки, обживаться в том доме. Работу мы найдем, нам всего по сорок лет. А тут — что тут?

Нас ничего не держит здесь, рассуждали мы, все больше склоняясь ко второму варианту.

Жить в большом доме, поменять жизнь, начать все заново, попробовать…

— И у Маргошки будет там большая комната, — сказал я.

И тут Лариса вскинулась, словно я ударил ее:

— Ты уверен, что нам надо забирать Марго с собой?

— А как же? — растерялся я.

— А вот так же, — сердито сказала Лариса. — У нас патронат. Куда я ее повезу? Если я тут увольняюсь и уезжаю, то это все. Марго останется здесь. Она ведь, ты не забыл — детдомовская, а я — воспитатель ее.

— Она нас мама и папа зовет.

— Ну зовет, — огрызнулась Лариса. — Зовет, и что? Если ее брать, это значит — удочерять, да? Ты готов? Это навсегда. Там еще неизвестно, как устроимся, а тут тащить ребенка. Такая обуза. Не знаю я, Виталь, не знаю.

Так мы ничего ночью и не решили.

Я все думал: сейчас немного оглядимся и решим что-то с Маргошкой, не бросать же ее тут, правда?

А Лариса ходила с утра сама не своя. Она молча проводила Марго в школу, позвонила на работу, что не выйдет сегодня, поехала за билетами. На меня она не смотрела. Я тоже отпросился с работы и слонялся по квартире с полной кашей в голове, растерянный, потерянный. Иногда мне вдруг казалось, что не у сорокалетнего у меня умерла мама, а у маленького. А потом вспоминал, что я уже большой, и мне было стыдно за свои мысли и за свою детскую печаль и обиду, что вот умерла она и я теперь один. И звонил-то ей последний раз чуть ли не месяц назад.