Покуда я тебя не обрету - Джон Ирвинг

Джек терпеть не мог такие рабочие встречи – когда сценарий ему откровенно претит, а вот режиссер и идея самого фильма нравятся. Он знал, что его воспримут как капризную звезду, вмешивающуюся не в свое дело и пытающуюся переделать сценарий в собственных эгоистических интересах (ну конечно!). А в этот раз особенно – ведь Джек только что получил «Оскара» за сценарий и теперь будет учить Дуга Максвини писательскому ремеслу, забыв, что тот не новичок, а известный писатель.

Джек начал думать (еще в самолете), а за каким чертом он вообще собрался в Новую Шотландию, если не считать интереса к городу своего рождения. В самом деле, эта поездка может негативно сказаться на результатах терапии, как и предупреждала мексиканка-психиатр.

Джек поселился в отеле «Принц Георг», заказав столик в ближайшем ресторане под названием «Пишущая братия», который располагался точно напротив собора Св. Павла, где Уильям Бернс некогда играл на органе, а недалеко оттуда, на улице Арджайл, находился приходской дом при соборе, куда добрые англикане поместили беременную мать Джека. Возможно, там он и родился, ведь кесарева сечения на самом деле не потребовалось.

Собор построили в 1750 году из гальки, обшитой досками. В память о взрыве здесь оставили одно поврежденное стекло на втором этаже – прозрачное, со странным отверстием, по форме похожим на человеческую голову в профиль. Джеку показалось, что это профиль его мамы.

Орган в соборе Св. Павла с белыми и синими трубами был сооружен в память об органисте, умершем в 1920 году; еще одна табличка гласила:

Во славу Божию

А также в память о Натали Литтлер (1898–1963),

главном органисте собора в 1935–1962 гг.

Видимо, новый органист потребовался церкви как раз в 1962 году. Упоминаний об Уильяме Бернсе Джек на органе не обнаружил, и к лучшему, – Джек надеялся, что он еще жив. В Галифакс отец прибыл в 1964 году, а когда уехал – бог его знает. Кажется, сам собор забыл, что в нем играл Уильям Бернс.

Джек вышел из собора на Старое кладбище, что на Беррингтон-стрит, и повернулся лицом в сторону гавани. Он подумал, как все повернулось бы, останься они с мамой в Галифаксе, – вдруг им было бы тут хорошо.

Он сразу понял, что окно с пробитым профилем – куда лучший материал для фильма о катастрофе, чем дерьмо, которые выжал из себя Дуг Максвини. Джек чувствовал себя неудобно – в самом деле, провести столько часов в самолете, чтобы поучаствовать в деловом разговоре о фильме, который никогда не будет снят. По крайней мере, не будет снят с Джеком в роли переодетой шлюхи.

Хуже того, Джек совсем не хотел видеться с Дугом Максвини. Он решил, что просто объяснит все лично Корнелии Лебрен и этим ограничится. Джек хорошо знал, какого количества ненужных разговоров можно избежать, если сразу выложить все начистоту.

Корнелия остановилась в одном с ним отеле, но Эмма научила его выражать мысли в письменном виде – особенно когда эти мысли нелицеприятные. До обеда у Джека как раз нашлось время вернуться в отель и излить на бумаге все, что он по-хорошему должен был сказать Корнелии по телефону, не покидая Лос-Анджелес.

Джек объяснил, что в Галифакс его привели личные причины, однако с фильмом он не намерен иметь ничего общего, потому что сценарий превращает трагедию в фарс. Он написал, что ему нравится капитан Медек как персонаж, ему было бы интересно узнать об этом человеке побольше; отметил, что его, Джека, лицо весьма подходит для такого персонажа, а также что он хорошо умеет изображать людей с медековским характером – мрачных и склонных к жестокости. Ну и про иностранный акцент не забыл.

В истории про взрыв в Галифаксе, писал Джек, есть и другие хорошие персонажи. Например, Фрэнк Маки, лоцман, не говоривший по-французски. А еще – адвокат норвежской судовладельческой компании Берчелл, роль, которую с руками, оторвал бы любой актер. Берчелл в те годы был лучший специалист по морскому праву на западном побережье Атлантики, по словам Берда, «способный на самые мерзкие приемы в суде». Судья на процессе изначально склонялся к мысли о невиновности команды «Имо», да и общественное мнение было не на стороне «Монблана» (и французов вообще), и Берчелл, несомненно, почувствовал здесь повод «для самой яростной атаки на свидетелей».

Когда перед нами такой богатый материал, зачем выдумывать какую-то убогую историю, спрашивал Джек Корнелию Лебрен. На фоне двух тысяч убитых, девяти тысяч раненых и двухсот ослепших – кому какое дело до потерявшего память, парик и одежду трансвестита, который получил лишь легкие ожоги? В общем, Джек написал, что весь сценарий Максвини – «дерьмо, от которого воняет за версту». Доктор Гарсия, возможно, предостерегла бы его от таких слов – с ее точки зрения, это было лишнее отклонение от сюжета – и, как показали дальнейшие события, оказалась бы права. Но Джек в горячности написал именно так.

Он извинился, что зря потратил время мадам Лебрен и мистера Максвини, согласившись на встречу в Галифаксе, в которой, как он теперь понимает, нет и не может быть никакого смысла. Джек добавил, что один взгляд на пробитое окно в соборе Св. Павла дал ему понять, насколько сюжет Максвини «банален», «пошл» и «основан на эксплуатации низменных инстинктов»; Максвини превратил подлинную трагедию в «гнусную мелодраму».

Джек совсем забыл написать, что ему хочется работать с Корнелией – по этой причине он и согласился сначала приехать в Галифакс. Он забыл добавить, что в его карьере было достаточно ролей с переодеванием в женщину; если он когда-то и хотел играть их, то эту свою страсть удовлетворил полностью, с лихвой и давно. Джек – состоявшийся актер и поэтому не считает, что просит слишком многого, намереваясь играть только мужские роли.

Несмотря на эти две оплошности, Джек оставил портье целый ворох бумаг для Корнелии (все на фирменных бланках отеля) и отправился обедать в «Пишущую братию». Вернувшись в отель, он справился у портье, не оставила ли для него сообщения мадам Лебрен; тот ответил, что она в баре.

Джек не очень представлял себе, как выглядит Корнелия Лебрен (низкорослая женщина за шестьдесят, вроде мисс Вурц). Но сразу ее заметил – в Галифаксе немного найдется дам, одевающихся в замшевые брючные костюмы зеленого цвета и красящих губы ярко-оранжевой помадой.

– Корнелия? – осведомился Джек.

– Жак Бернс! – воскликнула француженка и собиралась поцеловать Джека, но между ними влез какой-то крупный волосатый мужик.

Он был крупнее, чем на фотографиях в своих книгах, волосатее, чем самый небритый лесоруб. Джек не смог заставить себя прочесть ни страницы – слишком много в книгах этого мужлана сосен, гнущихся на ветру, серых скал Канадского щита, безжалостного моря, плохой погоды и бухла, да и стиль, как бы это сказать, брутальный. От него к тому же несло перегаром – конечно, это Дуг Максвини. Джек протянул ему руку, но тот и не думал ее пожимать, а левым хуком засветил Джеку в висок. Джек даже не видел, как писатель замахивается.

– Я тебе покажу «дерьмо»! – сказал Максвини, но Джек услышал только «я», потому что рухнул на пол без сознания. Сам виноват – надо было ожидать такой подлости от писаки, сумевшего сделать из взрыва в Галифаксе любовную историю с извращениями.