Следующий раз - Марк Леви

За иллюминатором уже показалось американское побережье, а друзья все не прекращали разговор, продолжавшийся на протяжении всего полёта и сильно надоевший пассажирам вокруг, не сомкнувшим из-за них глаз. Когда стюардесса раздавала еду, Питер как бы невзначай отвернулся, поднял на иллюминаторе щиток и залюбовался облаками, боясь встретиться взглядом с Джонатаном. Потом резко обернулся, схватил с подноса Джонатана шоколадное пирожное и с наслаждением захрустел.

— Согласись, от этой еды любого стошнит!

— Мы летим в тридцати тысячах футах над океаном, путешествие от континента до континента занимает какие-то восемь часов и не грозит морской болезнью — чего ныть, что тебе не по вкусу индейка?

— Если бы одна индейка!

— Постарайся себя убедить, что тебя не отравят.

Питер так долго и неотрывно глазел на Джона тана, что тот не выдержал.

— Что ещё?

— Когда я забирал из номера твои вещи, там лежала квитанция на отправленный тобой Анне факс и само послание. Мне не следовало его читать, но, видишь ли…

— Говори! — сухо потребовал Джонатан.

— Ты обратился к ней «Клара», а не «Анна».

Спешу тебя предостеречь, чтобы твоя невеста не сказала тебе об этом первой.

Друзья понимающе переглянулись, Питер прыснул.

Вот я и спрашиваю себя… — выдавил он, отсмеявшись.

— О чём ты себя спрашиваешь?

— Зачем ты полез вместе со мной в этот самолёт?

— Я возвращаюсь домой!

— Тогда спрошу иначе, чтобы даже до тебя дошло. Я все спрашиваю себя: чего ты боишься?

Джонатан долго думал, прежде чем ответить.

— Себя самого! Я боюсь себя самого.

Питер покачал головой и стал высматривать в иллюминаторе остров Манхеттен.

— Я тоже иногда побаиваюсь тебя, что мне не мешает оставаться твоим лучшим другом. Встречайся со мной почаще — и избавишься от своих причуд, останешься верен своему русскому художнику, но, по крайней мере, перестанешь день-деньской о нём разглагольствовать. И будешь готовиться к свадьбе, не строя больше унылых рож.

Уверяю тебя, если ты сумеешь подружиться с самим собой, то увидишь, сколько в жизни замечательных неожиданностей!

Вместо ответа Джонатан достал из кармана в кресле перед собой журнал авиакомпании. Каких только случайностей не происходит в жизни! Листая на взлёте это глянцевое издание, он наткнулся на короткое интервью с модной лондонской галеристкой. Иллюстрацией к статье служила фотография Клары перед загородным домом. Джонатан сунул журнал обратно. Питер следил за ним уголком глаза.

— Если мне будет позволена перед изгнанием на необитаемый остров последняя просьба, — снова заговорил он, — я настою на том, чтобы отправиться туда в одиночестве.

— Почему?

— Потому что, если туда придётся ехать тебе, остров уже не получится необитаемым.

— Почему это мне тоже придётся туда ехать?

— В наказание за полное непонимание бостонской жизни и за слишком позднее осознание этой своей ошибки.

— На что ты намекаешь, Питер? — досадливо спросил Джонатан.

— Ни на что! — насмешливо ответил Питер и небрежно открыл свой экземпляр журнала.

После таможни оба отправились к охраняемой стоянке. На переходном мостике Питер напыжился от гордости.

— Видишь очередь на такси? Кому надо сказать спасибо за мудрое решение оставить в аэропорту машину?

В длинной очереди прибывших авиапассажиров на тротуаре Джонатан не заметил седую даму, садившуюся в головное такси.

Из-за дорожных пробок у Питера ушло на доставку Джонатана домой больше часа. Дома Джонатан поставил на пол чемоданчик, повесил на вешалку плащ. В кухне было темно. Он подошёл к лестнице и позвал Анну, но ответа не последовало. В его комнате тоже царила темень, кровать стояла не разобранная. Услышав над головой скрип, он поспешил наверх, осторожно приоткрыл дверь мастерской. На мольберте стояла новая картина Анны. Джонатан подошёл и стал её разглядывать. Анна изобразила вид, открывавшийся из окна этой мастерской столетие назад. Он опознал на полотне те редкие сооружения, что выдержали удары времени и до сих пор высились на прежних местах. Центром композиции был стоящий в старом порту на якоре двухмачтовый парусник. На его палубе можно было различить нескольких пассажиров. На берег сходило семейство. Если бы Джонатан подошёл ещё ближе, он смог бы оценить точность кисти: различить можно было даже текстуру досок, из которой был сколочен корабль. Массивный мужчина в скрывающем лицо жемчужно-сером капюшоне вёл за руку дочь. На руке его жены, держащейся за верёвочный поручень, угадывалось широкое кольцо.

Джонатан вспомнил друга. Должно быть, ему сейчас одиноко. Питер не мог ввести его в заблуждение, сколько ни пытался: Джонатан слишком хорошо его изучил, чтобы не заметить снедающее его волнение, и считал виноватым в этом себя. Он подошёл к столу Анны и снял телефонную трубку. Номер Питера оказался занят. Джонатан оглядел мастерскую, освещённую последними дневными лучами, проникающими через стеклянный потолок. Пол мастерской казался сейчас таким же светлым, как пол в английском замке. От счастливого предвкушения сладко замерло сердце. Он повесил трубку, покинул мастерскую, заторопился вниз. С так и не открытым чемоданчиком он выбежал из дома и захлопнул дверь. Сев в такси, он приказал водителю:

— Аэропорт Логан, как можно быстрее, пожалуйста!

Увидев в зеркальце заднего вида выражение лица клиента, таксист рванул с места.

Когда машина исчезла за углом, рука Анны опустила деревянную штору на окне. Анна улыбалась, стоя у окна своей мастерской. Потом она спустилась вниз, включила в кухне автоответчик, взяла ключи. Выходя, она взглянула на плащ, забытый Джонатаном на вешалке, и пожала плечами. Пройдя метров сто пешком, она села в свою машину и покатила на север. Сначала она миновала Гарвардский мост через реку Чарльз, потом доехала в плотном потоке. До Кембриджа. Следуя по Масс-авеню, она обогнула университетский городок и свернула на Гарден-стрит.

Её целью был дом номер 27. Она поднялась по ступенькам и позвонила в домофон. Раздался зуммер, дверь открылась. Лифт поднял её на верхний этаж. В конце коридора её ждала отпертая дверь.

— Открыто! — сказал на всякий случай женский голос из глубины квартиры.

Жилище было элегантное, с навощённой мебелью под старину в гостиной, с серебряной посудой. На широких окнах слегка колебались тюлевые занавески.

— Я в ванной, сейчас выйду, — сообщил тот же голос.

Анна опустилась в коричневое бархатное кресло перед окном и залюбовалась прекрасным видом на парк Дейнехи.

Хозяйка элегантной квартиры вошла в комнату, бросила на спинку стула полотенце, которым вытирала руки.

— Как меня утомляют эти разъезды! — простонала она, обнимая Анну.