Черный крест. 13 страшных медицинских историй - Андрей Шляхов

На секунду-другую Владимиру Михайловичу показалось, что все происходящее происходит не на самом деле, а понарошку. Словно снимается индийский фильм и сейчас Пракаш вскочит на стол, разведет руки в стороны, запрокинет голову и заведет нескончаемую песню, а все сидящие за столиками, вместе с официантами и барменом, начнут танцевать...

Увы, все это было реальностью, настоящей реальностью, и ничем, кроме реальности. Солидный человек излагал серьезные требования и грозил нешуточной карой за ослушание. Ёлки-палки, лес густой...

– Но вообще-то я уверен в успехе! – Чувствуя, что Владимир Михайлович его боится, Пракаш охамел и вальяжно-покровительственно похлопал его по плечу. – Все будет хорошо. Давайте выпьем за успех нашего дела!..

Измаявшаяся душа потребовала разрядки. В какие-то полчаса Владимир Михайлович не только сам напился, что называется «до положения риз», но и напоил до того же состояния не желавшего уступать ему в количестве выпитых рюмок Пракаша. Таксисту, развозившему их по домам, партнеры нестройным хором спели «Ой, цветет калина в поле у ручья», чем привели его в невообразимый восторг...

Исследование было «двойным слепым», то есть ни участники, ни врачи не знали, кто получает чудо-препарат индиадикамин, а кто – пустышку, по научному – плацебо. Подобный метод обеспечивает более достоверный результат. Владимиру Михайловичу вспомнилось правило, согласно которому во время расстрела часть ружей заряжалась не боевыми, а холостыми патронами, чтобы у расстреливающих была возможность не считать себя убийцами.

Тщательно выбрав тех, кто будет работать с индиадикамином (абы кому столь серьезное дело не поручишь), Владимир Михайлович начал приглашать их в свой кабинет и обрабатывать в присущей ему непринужденной манере.

Доценту Ушаковой выложил все как есть. Ушакову привел на кафедру Аркадий Рудольфович, и она была своей в доску, то есть входила в круг посвященных сотрудников. Суть проблемы она уловила сразу и посоветовала:

– Михалыч, а что, если мы сделаем так, – несколько раз переспав друг с другом, они с глазу на глаз общались без церемоний, – будем брать в исследование тех, кто вот-вот должен выписаться? Оформим, выдадим препарат, а там ведь и по телефону вопросы решать можно.

Чем был хорош совет? Да очень просто – резкое (не дай бог!) возрастание числа осложнений или даже смертей в одном отделении или одном стационаре не может пройти незамеченным. И никто из администрации больницы не даст никому портить показатели, ведь именно по показателям, среди которых смертность стоит далеко не на самом последнем месте, и оценивается профессиональная пригодность всех начальников – от заведующих отделениями до главных врачей.

Другое дело – те, кто выписался и рассредоточился по Москве. Что с ними ни случись, к одному знаменателю это не приведешь и с участием в клинических исследованиях не свяжешь. Умер – и умер, все там будем, опять же – не здоровый молодой человек умер, что всегда подозрительно, а пожилой сердечник.

– Дело говоришь, – одобрил Владимир Михайлович. Пожевал в задумчивости губами и добавил: – Только вот как быть с Корниловым?

Сергей Иванович Корнилов заведовал отделением неотложной кардиологии, и его больным предстояло стать участниками исследования в первую очередь. Прозвище «Буратино» Сергей Иванович получил не столько за длинный нос, сколько за привычку совать его куда ни попадя. И надо заметить, всегда с выгодой для себя.

С заведующим кафедрой у него отношения не сложились. Едва став заведующим, Буратино начал, по его собственному выражению, «утверждать приоритет практики над теорией», то есть то и дело ставить кафедре палки в колеса. Студенты, по его мнению, шумели и мешали покою больных, ассистенты вмешивались в назначения лечащих врачей, доценты и профессора не так резво прибегали на срочные консультации, как хотелось бы, а кабинет доцента Ушаковой (он же – одна из учебных комнат кафедры) так и просился быть переоборудованным в четырехкоечную палату. Свежеиспеченному заведующему очень хотелось, чтобы с ним все считались.

Корнилову пару раз намекнули – он не понял. Тогда Ушакова впрямую попросила его унять свое никому не нужное рвение и услышала в ответ слегка измененную цитату из классики:

– Не учите меня жить, лучше освободите комнату!

Пришлось пустить в дело тяжелую артиллерию. По дороге домой Аркадий Рудольфович тормознул свой «Сааб» у административного корпуса, поднялся на второй этаж и минут десять просидел в кабинете главного врача Ольги Никитичны. На следующий день ситуация в неотложной кардиологии изменилась самым что ни на есть коренным образом. Сергей Иванович стал любезен со всеми – начиная от студентов и заканчивая профессорами, о перепрофилировании учебной комнаты более не заикался и ни к кому с придирками не лез. Но в голубых глазах его нет-нет да и проглядывала затаенная ненависть, ненависть человека, которого силой вынудили переступить через себя самого (это очень сложный в техническом исполнении и опасный для здоровья номер, поэтому автор считает своим долгом предостеречь читателей, чтобы они не вздумали делать нечто подобное).

– А давай мы его замажем, – предложила Ушакова. – Буратино спит и видит себя в науке. Предложим ему поработать с нами, пообещаем соавторство в парочке научных статей и участие в каком-нибудь симпозиуме...

– Московском симпозиуме, Ир, – уточнил Владимир Михайлович.

– Естественно! – фыркнула Ушакова. – Не в Испанию же этого козла возить! Я его сегодня же обработаю... Михалыч, так я ему и поручу прикормку тех, кому еще выписываться рано. Если что и случится – пусть сам и отдувается.

– Неплохой вариант, – согласился Владимир Михайлович.

В конце концов, за частью «подопытных кроликов» надо понаблюдать в стационаре. Этого требовали интересы дела, те самые интересы, на которых так неожиданно оказалась завязана жизнь Владимира Михайловича. Стационарное наблюдение дает куда больше информации.

«Хороша! – подумал он, провожая глазами ладную, ни капельки не расплывшуюся к сорока годам фигурку Ушаковой. – Надо же – такая красивая и умная, а не замужем...»

Ассистента Свету Гаврич Владимир Михайлович раздразнил перспективой халявной поездки в Индию и запугал перспективой всю жизнь просидеть в ассистентах, если не хуже. Под «хуже» подразумевалась работа обычным врачом в обычном отделении какой-нибудь обычной больницы. Света сначала изобразила бурный восторг, затем – панический ужас (ей бы в актрисы, да голос подкачал – скрипучий, как несмазанная дверь, и глаза слегка косят). Владимир Михайлович Свету не любил, но ценил за исполнительность.

– Молчание – не золото, – изрек на прощание Владимир Михайлович. – Молчание – это счастье.

«Дон Корлеоне сраный», – подумала Света, но вслух ничего говорить не стала. Испортишь отношения с правой рукой заведующего кафедрой – можешь ставить на карьере крест. А у Светы был четкий план – к тридцати пяти защитить докторскую, а к сорока сесть куда-нибудь на заведование, хоть на самую завалящую кафедру, но чтоб на заведование. Света неплохо разбиралась в жизни и была уверена, что, образно говоря, лучше быть первой на деревне, чем последней в городе.