Евгений Гришковец. Избранные записи - Евгений Гришковец

Ещё мы осмотрели баню. Баню Андрей Арсеньевич построил не в двух шагах от дома, а серьёзно поодаль, совсем близко к реке. То, как стоит баня, ясно говорит о том, что тогда, когда её строили, никто поблизости не жил и земля не была порезана на участки. Её построили там, где понравилось.

Баня большая, даже очень большая. Не приземистая, высокая, с высоким крыльцом, с этого крыльца открывается прекрасный вид на тихую реку и ветхий мосток, который когда-то был неветхим. С него, очевидно, окунались в реку после парной. Предбанник большой, со столом, скамьями. Видно, что баня была любимым и не повседневным ритуалом, но праздником и радостью. Парная просторная, в ней много воздуха, полки удобные, железная печь диковинной конструкции, которую я не понял. Печь совсем ржавая, но, думается мне, протопить её не так уж сложно. Всё сделано основательно.

Хранительницы рассказали, что баня была шумным и весёлым делом. Ходили в баню вместе женщины и мужчины, в купальных костюмах. Важны были беседы как в парной, так и за столом. А какие люди бывали в бане! Какие люди! Конечно же, те, которые во многом и были сутью того времени… Сейчас баня в плачевном состоянии, но она не утрачена. Она вполне подлежит реставрации и восстановлению. Если заменить какие-то брёвна и крышу – ещё вполне…

Однако соседи вплотную к ней пристроили свои помывочные строения и разухабистые беседки. Той радости и свободы соприкосновения и встречи с рекой, речными запахами, небом, деревьями и радости свободного, шумного общения восстановить уже не удастся. Слишком дачно-типичны и убоги соседские постройки. Слишком вплотную они нагромождены.

А потом в дом принесли хлеб, порезанное сало, какие-то консервы, немного колбаски, бутылочку водки, а у меня с собой была бутылка отличного сицилийского вина. Мы уселись за столом, в который упирается входной коридор. Мне предложили сесть на место Андрея Арсеньевича – на средний стул у правой стены. От этого предложения я не отказался. Наоборот, я радостно сел на это место, увидел дом с той точки, с которой он его видел. И выпил рюмку водки и закусил. Возможно, именно из той рюмки…

Для вина в доме штопора не нашлось. Точнее, нашёлся совсем старый, из тонкой, можно сказать, проволоки, скрученной в спираль. Я помню эти штопоры из детства и юности. Ими легко открывались бутылки тогдашнего молдавского вина и азербайджанского портвейна. С хорошей, длинной и плотной итальянской пробкой штопор не справился. От усилия он выскочил из пробки, слегка её раскрошив.

Мы, конечно, открыли бутылку, и вино было выпито из совершенно не предназначенных для вина стаканов. На мой вопрос, что любил выпить Андрей Арсеньевич, я получил ответ, что он любил хорошее вино, но оно было редкостью. И водку любил, хорошую…

А чуть позже были рассказы про то, как друзья привозили с собой и хороший коньяк, и лучшее из возможного тогда вино, и друзья-то всё именитые и прекрасные. А потом они ходили за несколько километров в другую деревню, где покупали портвейн на розлив – такой, какой нынешние поколения даже представить себе не смогут. Однажды даже был куплен портвейн, в котором плавало много мух, но он не был вылит, а был, не без философских рассуждений, от мух отделён и выпит.

Мне интересно было, любил ли и слушал ли Тарковский современную ему музыку. Не современных симфонистов, а рок-н-ролл или что-то другое, или, не приведи господи, эстраду. В его дневниках много упоминаний и рассуждений о симфонической музыке, об опере, о старинной музыке и, конечно же, о духовной. В этом он был глубоким знатоком и ценителем. Однако нет ни одного упоминания о современных исполнителях, даже о знакомом ему Высоцком. Он неоднократно писал о Высоцком, упоминал его, говорил об их дружбе, но никогда не говорил о его песнях, не анализировал, не отзывался о них. Он наверняка мог знать и слышать и «Пинк Флоид» и «Лед Зеппелин»… В конце 1960-х и начале 1970-х была масса замечательной британской музыки, которой многие его сверстники наслаждались и ею питались. А у него нет ни слова, ни полслова об этом.

К сожалению, дамы, знавшие его, не смогли мне сказать, что именно он слушал, но музыка во время застолий звучала. Крутились пластинки, были танцы, и Андрей, бывало, танцевал. И весело это делал. Что мне точно сказали – он любил «Битлз». Очень любил и, если не ошибаюсь в точности формулировки, считал их коллективным Моцартом современности. Его современности.

Встретившие нас в Мясном дамы бывали с ним за столом и с удивлением, досадой говорили о том, что многие считали его мрачным, скучным, лишённым юмора и далёким от веселья человеком. Они говорили, что, напротив, он был душой компании, а также центром и главой веселья и застолья. Бывал в этом неутомим.

На кухне я увидел несколько бутылок. Этикетки и силуэты бутылок знакомые, но сами бутылки явно давние. Джин, виски. Мне сказали, они были привезены специально для фильма «Сталкер». Для сцены в баре в самом начале. Забавно было встретить бутылки, которые я впервые увидел девятиклассником, сидя в зрительном зале кинотеатра «Москва» в городе Кемерове…

Было много разговоров, которые я помню, но не могу передать, поскольку они велись за столом, хоть совсем немного, но охмелевшими людьми. Одна фраза меня поразила:

– Надо отдать должное Ларисе (жене Андрея): что бы ни делала, она никогда ни малейшим образом не сомневалась в том, что Андрей гений.

Услышав это, я совершенно искренне спросил:

– А что, кто-то в этом сомневался?!

Две дамы переглянулись и грустно заулыбались.

Когда по всем ощущениям пришло время покидать этот дом и Мясное, я почувствовал нестерпимое желание, сильнейшее, почти детское… Я ощутил потребность взять из этого дома хоть что-то. И это не было похоже на желание отковырять камешек от Колизея или подобрать что-то у подножья Везувия. Нет! Я хотел что-то живое и тёплое из этого дома. Я сказал об этом. Я не ожидал получить ничего ценного или бесценного.

Хранительницы дома подумали, завели меня в кабинет, огляделись, а потом взяли с камина… я даже сначала не понял, что это. Сперва я подумал, что это комок сухой травы…

– Возьмите, это гнездо зяблика. Андрей любил их собирать во время прогулок по осени. Он приносил их домой. Находил их красивыми. Это он когда-то принёс, оно здесь и лежало.

Мне в руку легло маленькое круглое гнездо, сплетённое из веточек, тонюсеньких прутиков и травинок. Между веточек и прутиков был искусно уложен пух, почти тончайший войлок… Маленький домик малюсенького прекрасного существа. Птицы.

Вспомните «Зеркало». Вспомните, как птица садится на голову мальчика. Я ощутил себя этим мальчиком. Меня почему-то всегда пугал этот эпизод. Эта странная картинка. Но в тот момент, когда взял в руки гнездо, я испытал радость. Я никогда не видел гнёзд зябликов. В окрестностях сибирских городов и в парках города Кемерова их попросту не было. Но всему своё время…

Я уезжал из Мясного под закат. До Воронежа нужно было ещё проехать пару сотен километров. Мы ехали ухабистой дорогой вдоль поля, в руках я держал деревянную мисочку, которую мне дали, чтобы положить туда гнездо, ценнее которого для меня в тот момент ничего не было…