Вечная жизнь - Фредерик Бегбедер

— Свинство какое-то… И вкусненького ничего нельзя?

— Можно. Фисташки, черный шоколад не ниже 95 процентов, мед. А вот соли поменьше.

— Фу… Как насчет выпивки?

— Так, ответь на вопрос: ты жаждешь бессмертия или хочешь стать клошаром? Пей березовый сок или травяной настой.

— Лучше смерть!

— Ну вот ты и определился…

— Извини, сорвалось с языка. Я часто ем асаи-боул^[131] и пью матча-латте^[132]. Полагаю, на солнце мне тоже лучше не бывать?

— Ну почему… Используй солнцезащитный крем SPF 50^[133] и грейся на здоровье. Витамин D крайне полезен для продления жизни. В небольших количествах.

— Получается, чтобы жить долго, достаточно не быть баском и американцем. Досадно — я предпочитаю именно эти две национальности.

— И последнее: как ты сюда добрался?

— На скутере.

— Забудь, несчастный! Это самый опасный твой номер. Двухколесный убийца. Отвлекся на секунду — и чао!

— Забавно… Я только что понял, почему есть марка скутеров «Чао». Ладно, вернусь домой пешком.

— Ты не въезжаешь, друг мой: человечество стоит на пороге сумасшедшего прогресса, осталось продержаться лет тридцать-сорок. Я сейчас работаю с маленькой мышкой родом из Восточной Африки (Сомали, Эфиопия, Кения), она зовется слепышом. Это животное резистентно ко всему и живет тридцать лет, а обычная мышь — два-три года. По человеческим меркам, три мышиных десятилетия равняются нашим шести столетиям, причем в добром здравии. Слепыши не болеют раком, у них не бывает ни болезни Альцгеймера, ни ИБС. Их кожа и артерии не снашиваются, сексуальность и фертильность сохраняются до самого конца. Мы прививали слепышам жестокие онкологические опухоли — они их мгновенно отторгали. Та же история с канцерогенными химикатами. Эта мышь владеет ключом к вечной жизни. Так что уж будь так любезен, продержись, пока не подоспеет помощь.

Я погуглил «мышь-слепыш» и воскликнул:

— Какая жуткая тварь!

— Поиск бессмертия — не конкурс красоты.

— Но эта тварюга не вызывает никакого… ммм… желания!

— Ты прав, я забыл главное. Секс и долголетие — две вещи «совместные». Двенадцать соитий в месяц продлевают жизнь на 10 процентов. А если взойдешь на двадцать одно, на треть уменьшишь риск заработать рак простаты. Грубо говоря, замени обжорство и гулянки сексом. Увидишь, оно того стоит.

— «Маленькая смерть» отодвигает большую!

— Ну все, прощаемся. Желаю приятного возрождения. Не возражаешь, если я сделаю селфи с тобой? Моя жена фанатеет от твоих передач. Особенно ей понравилось шоу с Депардье и Пульвордом^[134], когда они решили проглотить все капсулы разом.

— Да, классно получилось. Особенно промывание желудка в прямом эфире, в 4:00 утра из Hôtel Dieu. Сколько я тебе должен за осмотр?

— Пришли мне на Рождество ломтик твоей фуа-гра! (Cардонический смех.)

На улице правило бал бесстыжее лето. Траур по себе самому кое-как оправдывал прилюдное разжижение. Я критикую смерть, но не разложение. Я часто плакал по пустякам, возможно, в парижской атмосфере витают-плавают тонкие частицы и… Как говорил Сэлинджер: «У поэтов слишком уж личное отношение к прогнозу погоды». Я шмыгнул носом, пройдя мимо молодой блондинки с коляской. Залюбовался зелеными платанами на сером фоне и растрогался. Поднял глаза к небу цвета гепатозной печени. Сальдманн впустил в мою жизнь болезнь, и теперь я скорбел по собственному угасанию. Только не жалейте меня — я прекрасно умею хныкать по заказу. Иногда, если гость оказывается существом чувствительным, я пускаю слезу, чтобы спровоцировать всплеск эмоций.

Завидую часам на площади Вобана — они никогда не ломаются.

Я шел по угрюмым авеню Седьмого округа. В воздухе пахло приближающейся грозой. Магазины закрывались. Прозвонил колокол. Я купил букетик фиалок. Незаметно стемнело. Я вошел в освещенную церковь прихода Сен-Пьер дю Гро-Кайу, напоминающую Акрополь (эпохи полной сохранности!). В лицо кинулся запах ладана, я едва не лишился чувств и положил фиалки на лиловый алтарь: они диссонировали с этим священным местом, казались богохульством. Я зажег свечу за здравие родителей и осознал, что категорически не желаю оказаться на «первой линии». Тень горящей свечи танцевала на каменном полу, придавая мне мужества. Церкви ежедневно спасают сотни атеистов. Я вернулся в парижскую ночь, позвонил продюсеру, попал на голосовую почту и сообщил, что приостанавливаю передачу: преимущество «заочного» общения заключается в том, что автоответчик не уговаривает вас передумать. Я почувствовал сумасшедшее облегчение, как человек, которому на голову только что чуть не упал «Боинг-747». Нужно чаще выходить в отставку.

Над деревьями, в черном небе, моргали красные огоньки самолетов. Мне показалось, что они что-то семафорят мне азбукой Морзе, вот только я не понимал, что именно. Возможно, вали отсюда?!

Вечером я повел Леонору, Роми и Лу есть жареную во фритюре картошку в l’Entrecôte, диетически некорректный ресторан. Девочки были в восторге, а большего я и не хотел. Несмотря на больную печень, я чувствовал, что все мы живее среднестатистических французов.