Джевдет-бей и сыновья - Орхан Памук

— Эту тетрадь я нашел сегодня утром. Давай посмотрим сначала, что написано в ней.

Илькнур открыла тетрадь и увидела пустую страницу.

— Там в начале, кажется, исписано несколько листов, — сказал Ахмет.

— А, твой отец тоже так делал. Писал справа налево, но порядок страниц — европейский.

— Думал-то он по-европейски, — усмехнулся Ахмет.

— Конечно, но… Мне казалось, что мы еще более европеизированы. А между тем твой отец был гораздо дальше от народа, чем мы с тобой.

— Старое заблуждение! Это то же самое, что считать прошлое раем на земле, — сказал Ахмет и смущенно прибавил: — Мы же читали Маркса.

— А знаешь, твой отец тоже его читал.

— Серьезно? В шкафу ни одной марксистской книги нет.

— Он пишет, что брал почитать у знакомого.

— Тогда почему не купил, когда был в Европе? Во Франции…

— О, так он потом ездил во Францию? — с интересом спросила Илькнур.

— Это было уже на моей памяти. Да, я ведь один из героев прочитанной тобой сказки! Но ты еще не посмотрела, что написано в этой тетради.

Илькнур перелистнула несколько страниц и улыбнулась.

— «Полвека в торговле»!

— Читай, читай! Это, по всей видимости, дедушка писал.

— Да больше почти ничего и нет. Одни и те же предложения по десять раз, и то неразборчиво. Почерк твоего отца гораздо понятнее. А тут такая скоропись… Разбирать арабские буквы очень сложно.

— Насколько я понимаю, ты собираешься писать диссертацию за рубежом.

— Давай не будем сейчас об этом, — сказала Илькнур и начала медленно читать: — «На этой фотографии вместе со мной Ниган… Поездка в Берлин была весьма поучительной… Фотография — замечательная вещь…» Ничего здесь нет. Давай лучше почитаем дневник твоего отца. Зачем он ездил во Францию?

— Откуда мне знать? Так, от нечего делать, наверное. О чем он пишет в дневнике?

— Рассказывает о своих мыслях и переживаниях. Он, кажется, был слегка глуповатым, но все же интересным человеком.

— Ладно, анализировать будем потом. Читай!

Илькнур начала читать:

— «13 сентября 1937, понедельник. Вчера ходил в Бешикташ, встречался с Мухиттином. Посидели в мейхане, поговорили. Посоветовать он мне ничего не смог, только посмеялся. После разговора с ним мне стало казаться, что обыденная жизнь — это грех, который я совершаю ежесекундно». Абзац. «Сегодня ездил в контору, просидел там весь день». — Илькнур захихикала.

— Да что тут смешного-то? — раздраженно спросил Ахмет. — Любой человек, мающийся из-за того, что у него полно времени, а занять его нечем, написал бы то же самое.

— Ты серьезно? — Илькнур, похоже, была разочарована, но все же продолжила читать, выискивая что-нибудь такое, что могло бы понравиться Ахмету: — «Почему мы такие? Почему мы не похожи на них? Почему мне нравится читать Руссо и Вольтера, а Тевфика Фикрета и Намыка Кемаля — нет?» — Илькнур подняла голову и посмотрела на Ахмета. — Что ты на это скажешь?

— Там всё в таком духе?

— Ну да, что-то вроде. Про события тоже пишет, конечно.

— И что же это за события? Походы в бакалейную лавку?

— Если тебе не интересно, зачем дал мне тетрадь?

— Не знаю. Думал, там будет что-нибудь занятное.

Илькнур снова начала читать:

— «Каждое утро берусь за газеты в надежде, что прочитаю о чем-то, что изменит мою жизнь». — Перевернула страницу. — «Я всерьез занялся чтением. Прочитал несколько книг по экономике и философии». — Снова перевернула страницу. — «Я перечитал все, что здесь написал. Из этих записей может сложиться неправильное представление о моей повседневной жизни. Большую часть времени я провожу с Перихан, с племянниками, с Айше и с мамой, в беседах и всяких мелких делах и заботах».

— Вот здесь он пишет правду, — сказал Ахмет. — Самая обычная, заурядная жизнь. Он был как раз из тех, кто барахтается на поверхности.

— Да, наверное, ты прав. Почему же тебе так хотелось узнать, что он пишет?

— Чужие дневники всегда вызывают интерес.

— Да. Я, кстати, задумывалась, не по этой ли причине мне нравится читать. Но в твоем отце есть какое-то привлекательное простодушие, пусть и смешанное с глупостью. Ты про него уже рассказывал, но мне хотелось бы узнать больше. И вот скажи-ка, где это видано, чтобы богатый торговец, отец семейства, живущий в уюте и достатке, вел себя так, как твой отец?

— В Турции такое случается сплошь и рядом.

— Ну-ка, приведи пример! Только не надо говорить о поклонниках искусства и отставных чиновниках, пишущих мемуары. Послушай, твой отец был торговцем и потерял все, что имел. Даже жену!

— Мама была права.

— Милый мой, мы разве об этом сейчас спорим? — мягко сказала Илькнур. — Давай я еще почитаю, и ты поймешь, что я права.

— Ну, читай, если тебе так хочется.

— «14 марта 1938, понедельник. Вчера вечером снова ходили к герру Рудольфу».

— Кто это такой?

— Немец. У твоего отца должны, наверное, где-то лежать его письма. Поройся в старых бумагах, может, найдешь. А еще он переписывался с Сулейманом Айчеликом.

— Да что с тобой такое? Откуда такой интерес к плесневелому старью?

Илькнур покачала головой, словно хотела сказать: «Мы же просто развлекаемся!», улыбнулась и продолжила читать: — «Рудольф снова цитировал Гольдерлина и высказывал свои мысли насчет духа Востока и планов Омера. Про меня тоже сказал кое-что. Посоветовал не отказываться от рационализма». — Илькнур снова подняла голову. — Ну что ты на это скажешь?

— Ничего не скажу. Прочитай про какие-нибудь события. Или, по крайней мере, про то, что он считал событиями.

— «Теперь вся моя жизнь зависит от того, какое будущее ждет составленный здесь проект развития деревни и всей Турции».

— Это он, наверное, написал в Кемахе?

— Точно! Ты знал, что он туда ездил?

— Мама рассказывала. Этот его проект был опубликован, книга вон там лежит.