Проснись в Никогда - Мариша Пессл

После ссоры они окончательно отдалились друг от друга. Едва открыв глаза с началом каждого пробуждения, Кип, Марта, Кэннон и Уитли разлетались в разные стороны, точно пушинки с одуванчика. Они молча уходили из дому, иной раз даже не взглянув друг на друга.

Я не препятствовала им. У меня все равно не было выбора.

Была ли это депрессия? Возможно. Злость на свою участь? И это тоже. А может, им просто хотелось посмотреть, что будет, если, не обращая внимания на предупреждающие знаки и ограждения с грозной надписью «Не заходить», перебраться через колючую проволоку вокруг смотровой площадки на крыше небоскреба и сигануть вниз.

Что бы с нами ни происходило, это не имело никакого значения. Опасности не существовало. Единственным плюсом нашего положения было то, что мы могли оставаться вечно молодыми, как в песне группы «Alphaville»^[11]. Мы могли жить, умереть и снова начать жить без всяких последствий для себя.

Киплинг начал ездить автостопом.

Оказавшись на заднем сиденье «ягуара», он тут же уходил, направляясь к выезду с участка. После того как он проделал это бесчисленное количество раз, с загадочным выражением на лице, смесью решимости и надежды — будто в самом деле что-то предвкушал, — я начала за ним следить. Он выходил на большую дорогу, останавливался, немного не доходя до каменного моста, и поднимал руку с выставленным вверх большим пальцем.

Подбирала его всегда шестая по счету машина. Коричневый «понтиак» с помятым крылом.

Постоянно наблюдая за тем, как Киплинг скрывается в «понтиаке», я просто обязана была выяснить, что в нем такого завлекательного. Почему Киплинг всегда, не желая пропустить ни единого раза, садится в эту машину? Однажды я догнала его.

— Куда ты собрался? — спросила я.

Кип обернулся с испугом, который сразу же сменился раздражением:

— Что?!

— Кто подвозит тебя на «понтиаке»?

Он двинулся дальше.

— Это не важно.

— Куда ты ездишь?

— Отстань от меня, Би.

— Скажи мне.

— Нет.

— Почему?

— Не твое собачье дело.

— Тогда я еду с тобой.

— Нет.

Он был в ярости. На мгновение мне даже показалось, что он собирается меня ударить или привязать к дереву, а потом спокойно уехать.

— Расскажи мне, и я уйду, — пообещала я.

Он нахмурился и вытер мокрое от дождя лицо.

— Ее зовут Ширли.

— И?..

— Я езжу вместе с ней на химиотерапию в Провиденс. Потом мы едем в ее обшарпанную квартирку над магазином и смотрим «Ночь живых мертвецов». Я готовлю джамбалайю с креветками и делаю салат с тунцом для ее кошки по имени Канарейка. Она думает, что я сбежал из дома в Миссисипи. Иногда меня зовут Джеймс. Иногда — Хесус. Она раздевается передо мной и просит ее потрогать. Она верующая. Считает, что я — кто-то вроде мессии с другой планеты, ведь я почти все про нее знаю. Мы разговариваем всю ночь напролет.

А теперь, будь так добра, поищи волнующих приключений для себя, чтобы забыться. Эта история — для меня одного.

Тут из-за поворота показался коричневый «понтиак». То ли из-за моего присутствия, то ли из-за того, что на лице у Кипа застыла натянутая улыбка, совершенно не согласующаяся с его расслабленной, по-кошачьи ленивой манерой держаться, машина лишь притормозила на мгновение — и я увидела ничем не примечательную темноволосую женщину в белой футболке и услышала обрывок песни «Close to Me»^[12] группы «The Cure», которую передавало включенное на полную громкость радио. Потом «понтиак» вновь набрал скорость.

Кип бросился за ним, размахивая руками:

— Постой! Подожди меня! Ширли!

Машина завернула за поворот и скрылась из виду.

— Смотри, что ты наделала! — проскулил он.

— Прости.

Кип покачал головой и перешел через мост. Он попытался поймать следующую машину, красный пикап, потом фургон, но никто не хотел останавливаться.

— Оставь меня в покое! — рявкнул он и медленно побежал по дороге.

Я не пошла за ним. Я все понимала. Кип нетерпеливо ждал встречи с

Ширли: она помогала забыть о том, что он живет в Никогда. Пусть даже ненадолго, пусть на минуту. Но это была бесценная минута среди других, бессмысленных и ненужных, растянувшихся на столетие.

Выяснив, куда ездит Кип, я занялась остальными.

У меня не было выхода. Если я хотела выбраться отсюда живой, я должна была сделать все, чтобы не потерять их окончательно, не дать им угодить в какую-нибудь психологическую кроличью нору, из которой нет возврата.

И потом, надо было найти себе занятие. Я не могла больше сидеть в кино и смотреть «Его девушку Пятницу». Я не могла больше наблюдать за тем, как мама одним взглядом дает папе понять, что ей не нравятся выбранные им места: слишком близко к экрану. Две секунды спустя бородатый бомж чертыхался, уронив открытую банку с пивом, а пожилая женщина в следующем ряду выходила из зала, чтобы пожаловаться охраннику, а парень в футболке с эмблемой Бруклинской службы возврата книг отправлял в рот пригоршню попкорна, роняя три зернышка себе на колени. Симфония нормальности всегда разыгрывалась по одним и тем же нотам. Я знала с точностью до секунды, кто и когда скажет такое-то слово, запнется, отпустит колкость, кашлянет, чихнет, прочистит горло, почешется, рыгнет, — словно ассистент режиссера, который в миллионный раз смотрит одно и то же представление из-за кулис.

К тому же родителям, по всей видимости, было так хорошо вдвоем, что, глядя на них, я чувствовала себя еще более одинокой.

Я устроила слежку за Уитли и Кэнноном. Эти двое появлялись в пробуждении на три минуты раньше, чем все остальные.

Когда я на всех парах примчалась в дом, их уже и след простыл. Никакой записки они не оставили. Единственной уликой были красные стоп-сигналы, удаляющиеся в сторону дороги. Но обе машины стояли перед домом. Выходит, они уехали на другой машине, вместе. А это означало, что раны от той ссоры в ванной успели исчезнуть, как повреждения на коже супергероев.