Осторожно - дети! Инструкция по применению - Маша Трауб

Бортпроводница была рядом. Я попросила льда, который она насыпала мне в резиновую перчатку. Я вытирала этой перчаткой лицо сына и звала на помощь.

Дальше началась серия из доктора Хауса, которую я видела во сне. Проводница по-английски спрашивала, есть ли на борту врачи. Если есть, пусть они пройдут к туалету. Никто не откликался. Тогда она сунула телефонную трубку моему мужу, и тот же текст он произнес по-русски. Эта женщина подняла Васю и чуть ли не отнесла на кресла.

Муж работал переводчиком, дочка кричала, увидев лежащего брата, а я стояла и не могла сдвинуться с места. Слезы текли ручьем. Я не всхлипывала, отвечала, говорила, только слезы текли и текли.

На борту оказалось три врача. Пожилая женщина-педиатр, женщина лет тридцати – стройная красавица и сорокалетний уставший мужчина.

– Кислород, ему нужен кислород, – твердила я как полоумная. – Кислород.

Вася лежал на креслах, рядом с ним буквально лежала проводница с кислородным баллоном и держала маску, в ногах сидела педиатр, на ней лежала моя дочь, которая продолжала кричать и плакать, а мы все толпились вокруг – со сладким чаем, льдом, валокордином.

– Давление семьдесят на сорок, пульс сто двадцать, – проговорила педиатр. – Вегетативный криз.

– Что вы делали? – спросила бортпроводница, и у нее был такой взгляд, как будто она сейчас меня убьет.

– Ходил на дайвинг, он нырял.

– Какая была глубина? – спросила она.

– Одиннадцать метров.

Пилот снизил высоту на одиннадцать метров, и остаток полета самолет держался на этой высоте. Запросили запасной аэродром на случай, если Васе станет хуже и мы не дотянем до Москвы. В Москве у трапа нас должна была ждать «Скорая помощь».

– Если бы это был ваш муж, он бы умер, – сказала мне бортпроводница. – Двое суток нельзя летать после погружения! Он выжил только потому, что молодой и спортивный!

Английский – не родной язык и для нее, и для меня. Поэтому можно говорить так, как есть, не выбирая выражений. Простыми фразами, от которых становится плохо.

– Я ему иконку прикладывала. Со Святого Афона. Видите, подействовало. – Женщина-педиатр пыталась меня успокоить.

– Спасибо, – ответила я.

Мне было все равно – кислород, иконка – что угодно.

Вася хотел спать, а я ему не давала – мы боялись снижения, надо было следить за его самочувствием.

– Васечка, поговори со мной, – просила я. – Прости меня, пожалуйста, мальчик. Прости. Это я виновата.

– Мам, не плачь.

– Я не плачу.

Слезы никак не кончались.

Мы прилетели на сорок минут раньше положенного времени. Когда мы приземлились, я обняла старшую бортпроводницу. Она меня так похлопала по спине, что я запомнила ее руку – тяжелую, уверенную, злую. Руку матери. Наверняка у нее тоже есть сын.

– Я ведь спрашивала несколько раз, нам сказали, что все в порядке.

– Это их работа, – отозвалась она. – Они зарабатывают деньги.

Вася, уже порозовевший и вполне радостный, лежал и ждал врачей. За это время он рассмотрел устройство кислородного баллона и маски и даже просил забрать их домой на память. Дочь держала его за рубашку, не отпускала и начинала кричать при малейшей попытке оторвать ее от брата.

Врач вошла в салон сразу же после приземления. Померила давление – все в норме. Мне она сделала коктейль из валокордина, пустырника и валерьянки и, подумав, выдала еще ватку, пропитанную нашатырем.

Нас провели отдельным коридором, чтобы не стояли в очереди. Василий побежал искать тележку – все прошло, как и не было. Он стоял на ногах, шутил, рассказывал, какой на вкус кислород и что кислородом тоже можно отравиться, если много.

У пожилой женщины-педиатра оказалась больная спина – она носила ортопедический корсет. Ее дома ждали двое маленьких внуков. Врач-красавица была мамой девочки. А еще у нее была роскошная фигура и высоченные каблуки, на которых она простояла весь полет. Только мужчину-врача я не увидела. Но помню его глаза – уставшие даже после отдыха. И руку бортпроводницы помню на своей спине.

Слезы у меня лились еще много часов.

Я хотела написать письмо в этот дайвинг-центр. Но муж сказал, что это бессмысленно. Проще забыть и больше не рассказывать никому эту историю, не обмусоливать, потому что можно сойти с ума. Наверное, он прав.