Три твоих имени - Дина Сабитова

А потом мамка под машину попала. Я про это не люблю вспоминать. Ну, я тогда думал, что мы с дядькой Антоном вдвоем останемся, да не тут-то было: оказывается, он может остаться жить в нашей квартире, а я не могу, потому что он мне никто. Я плакал, как дурак, просил его, чтоб он меня оставил с собой жить, но он говорил, что никак не получится, что он мне чужой, мол, никто ему меня не отдаст.

Я уж потом узнал: врал Антон мне. Мать его в квартиру прописала, и он мог бы опекунство оформить, да не захотел.

Ну, в детдоме тоже жить можно, живу же вот, не умер до сих пор. Когда мне восемнадцать лет исполнится, домой вернусь, квартира все равно моя осталась.

Так вот про передачу. После того как там певец чаи погонял, стали показывать всякую мелюзгу. Из дома ребенка. Мол, смотрите, какая милая деточка и очень-очень хочет маму и домой. Ну, такие мелкие, наверное, еще и не понимают, чего они хотят. А потом начали показывать тех, кто постарше. Вот тут уже ржачка началась. Смотрю, показывают парня моего возраста, бугай такой, натурально. И рассказывают, какой он хороший мальчик, увлекается футболом и очень хочет маму и папу, домой хочет.

Нет, домой, конечно, многие хотят. Только не просто домой, а в хорошее место. Кому охота в какую-нибудь дыру с кем попало ехать.

Вот если найти родителей таких, чтоб все в порядке было, чтоб одежду покупали нормальную, комп, телефон хороший, дорогой. А всякая голытьба — нафиг сдались такие мамы и папы.

В том месяце приезжали к нам студенты, концерт устраивали. Студенты, они всегда на нас как на зверушек смотрят.

Конфеты привозят мешками, наши мелкие рады стараться — налетают как мартышки, рвут у них из рук: миг — и все по полу разлетелось. А у студенточек на накрашенных ресничках слезки. Ах, бедные голодные сиротки, без конфеток живут, ах-ах, кап-кап, хнык-хнык.

И вот одна такая, Олей ее зовут, подошла ко мне знакомиться.

Это у них задание: познакомиться с ребенком, составить портрет, потом отчет написать. Я про это не знал, мне Оля объяснила. Когда мы уже подружились. А сначала эта Оля себя как дура повела.

Она мне говорит:

— Тебя Миша зовут?

— Ну, — говорю.

Она у себя в блокнотике пометила что-то и дальше спрашивает:

— Миша, а ты хочешь жить дома, чтоб у тебя были мама и папа?

Ну я ей понятными словами и объяснил все. На кой, говорю, мне ваша мама и папа, мне и так хорошо. Деньги лучшие мама и папа на свете. Денег, говорю, дай, Оля. Или чо там у тебя есть? Вон, телефончик у тебя ничего, подари телефончик?

Словом, в тот раз не получилось у нас разговора, но Оля эта все равно приезжала к нам каждую неделю и все пыталась со мной разговаривать. Я сперва думал — для отчета (про отчет по педпрактике она мне на третий раз рассказала, и я ее пожалел — ответил ей на все вопросы, которые были нужны), а потом спрашиваю ее:

— А ты отчет сдала уже?

Оказывается, сдала. Зачем тогда ездит?

Наши пацаны ржать начали: влюбилась в тебя студенточка, говорят. Всякие гадости начали придумывать. А ничего подобного, у меня просто такая особенность есть — я часто с девчонками дружу. Они мне доверяют, как подружке какой.

Вот с Настькой из соседней группы дружу. Вернее, днем-то нас никто вместе не видит, а вечерами мы ходим курить за территорию. У нас вокруг детдома парк, за парком трамвайный тупик, там конечная остановка трамваев, вот там мы и сидим на остановке. Народу почти нет, до конечной никто не ездит. А если дождик, то остановка под крышей — удобно.

Настька отличница, староста группы, на нее никто не подумает, что она курит. К ней как принюхаются, она всякий раз объясняет, что просто с пацанами стояла разговаривала, надышалась. Пацанов у нас за курение уже устали гонять, особо никто не старается.

А Олька просто так ездит. Она еще у мелких взялась кружок вышивки вести, так что мы с ней по субботам полчаса поболтать успеваем и все.

Но однажды она к своему вопросу про пап и мам вернулась.

Только ничего нового я ей ответить не могу.

У нас сейчас новая мода появилась.

Селяне.

За последний месяц шестой раз приезжают.

Говорят, что если они сироту к себе берут, то им денег платят много, на это вся семья может кормиться. Да и работать сирота может. Это в городе делать нечего, только в школу ходить, а на селе все время руки нужны.

Первая тетка пришла, помнится, — весь детдом сбежался смотреть. Какая-то серая вся, в плаще черном, в платке, старая. Сапоги резиновые в грязи. Видимо, добиралась долго, откуда-то из района.

Приехала она конкретно за братьями Горушкиными. Старшему десять, младшему девять лет. Они у нас такие тихие мужики, воды не замутят. Их к директору позвали, видимо, спрашивали, поедут они с новой мамкой или нет.

Мы все их ждали. Братья вышли молча. Младший потом говорит:

— Я не хочу.

А старший ему по затылку съездил:

— Повыпендривайся у меня еще. Сказал, поедем, значит, поедем.

Уехали Горушкины. Даже письмо потом написали в свою группу. Мол, живут хорошо, мама хорошо, школа хорошо, деревня хорошо, всем привет.

А потом эти селяне повалили толпой. То ли из горушкинской деревни (может, посмотрели, какие наши Горушкины тихие, работящие, тоже себе сироток захотели), то ли из других каких мест.

Олька мне объяснила, что по местному телевидению выступала какая-то главная по сиротам тетка, рассказывала, как это здорово, взять в дом сироту. Мол, можно не навсегда брать, не в дети, а как бы понарошку. Но все равно будешь дома жить, не в детдоме.

А этого уже не все и хотят. Это мелким хочется, чтоб в лобик целовали и сопли утирали. А когда ты уже взрослый человек, то хочется свободы больше. Черт его знает — где ее больше, это как попадешь. С одной стороны, домашние делают что хотят, везде ходят и обедают не по расписанию. С другой, родители могут попасться всякие — как вцепятся, например, в учебу или в курение, зубы не разожмут.

У Настьки вот матери вообще не было, она отказная. Уж не знаю, что там у Настькиной родительницы было в жизни, а только, как рассказали Настьке, она сбежала прямо из окна роддома, в чем была. Не нужна Настька ей. Ну хорошо, хоть не убила, не бросила где-то в мусорку, а то у нас и такие есть, кого бросили.

Так что Настька домой не хочет. Говорит, что не хочет.

И я не хочу. Наверное. Во-первых, я мать хорошо помню. Во-вторых, старый я уже. Пусть малышей берут, у них вся жизнь впереди.

А я в жизни знаю, чего хочу. Я хочу врачом стать. Нет, ну, конечно, сразу после детдома поступить не получится, мне знаний не хватит, это я хорошо понимаю. Тогда сперва можно пойти в медучилище, стать медбратом.

Надо мной тут пробовали отдельные дураки смеяться, что я буду медсестрой, укольчики делать. А почему медсестрой — медбрат, нормальная работа.