Мир до и после дня рождения - Лайонел Шрайвер

Ей действительно было тяжело. Несмотря на то что она сама решительно организовала эту встречу, образ переходящего Хай-стрит Лоренса едва заметной тенью мелькал перед глазами. Но за ней четко вырисовывалось лицо с все еще привлекательными чертами, которое она мечтала целовать. На рубашке не хватало пуговицы, ремень отсутствовал, а восхитительный черный кожаный пиджак сменила невзрачная синяя куртка с капюшоном. Надеясь уловить те электрические волны, что пронзали их обоих в «Омене», она понимала, что вместо этого неловко тычет в темноте британской вилкой с тремя штырями, тщетно стараясь попасть в розетку.

Еда мало волновала, похоже, обоих, но Ирина была благодарна за то, что они не отказались от ритуала выбора блюд. Она привычно заказала «виндалу», а Рэмси курицу «тикка», и зачем-то некстати начала рассказывать о том, что это блюдо не имеет отношения к индийской кухне, а было придумано специально для британцев и что оно слишком пресное для этой кухни.

— Оно единственное, что я могу здесь есть. Не понимаю такого самоистязания.

— Ты не любишь чили? — удивленно воскликнула Ирина и затем, даже не задумавшись над своими словами: — Мы с тобой никогда бы не смогли жить вместе.

— Ты так думаешь? — спросил Рэмси и впился в нее дававшим надежду разуверяющим взглядом.

Наконец принесли еду, которая была им совершенно не нужна. Вино Рэмси чуть пригубил; возможно, понял, что пора остановиться. Количество клиентов уменьшалось, а вместе с этим падала температура в зале. Ирина принялась тереть ладони, отчего со стороны казалось, что она нервничает больше, чем на самом деле. Они оторвались от дымящихся блюд и посмотрели друг на друга. Кажется, им в голову пришла одна и та же мысль: впервые с момента их знакомства они встретились, будучи оба свободными.

— Что у тебя с руками? — спросил Рэмси.

Из бормотания Ирины по поводу определенных «условий» он все же понял, что ей холодно. Отодвинув тарелку, он потянулся к ней и обхватил ее руки своими сухими, горячими пальцами. И вот произошло то, чего Ирина так ждала: штыри вилки наконец нашли отверстия и утонули в них, позволяя вспыхнуть электрическому свету.

— В бильярде это называют отскок, голубушка, — пробормотал он.

Пальцы продолжали разминать ее окоченевшие руки, скользили по ладоням и запястьям. Если приглядеться к его движениям с фантазией, то они скорее напоминали танец.

— Хотя ведь прошел день, скорее это рикошет.

— Не один день. — Руки ее согрелись и стали плавно двигаться, защищенные навесами, скользя, как по гладкой поверхности океана. — Помнишь, как мы с тобой ужинали в «Омене» в день твоего рождения, а потом поехали к тебе? Тогда у бильярдного стола ты учил меня держать кий. Я до сих пор не знаю, понял ли ты. Мне так хотелось тебя поцеловать. Но я боялась показаться распущенной. Не хотела причинять боль Лоренсу и вносить неразбериху в свою жизнь. Поэтому сбежала в ванную. Сейчас, мысленно возвращаясь в тот вечер, я думаю, что совершила ошибку.

Его пальцы перестали разминать ее руки и замерли в траурной неподвижности. Когда она попыталась обхватить его ладони, он прижал их к столу; она оказалась в ловушке, будто зажатая щупальцами. Рэмси молчал.

— У вас с Джуд действительно все кончено? — продолжала Ирина, ощущая себя взлетающим в воздух с обрыва Хитрым койотом. Как правило, герои мультфильмов падают, стоит им только посмотреть вниз, поэтому она этого не сделала. — Я бы хотела сегодня опять поехать к тебе.

Последний раз сжав ее ладони, Рэмси убрал руки.

Ирине казалось, она сейчас заплачет. Вилку выдернули из розетки так неожиданно, что ей показалось, что зал ресторана должен погрузиться во тьму. Пережитое поражение напомнило о сказанном Лоренсом прошлым вечером; она не в состоянии пережить две трагедии за столь короткий срок.

— Я тебе ни к чему, дорогая, — сдавленным голосом произнес Рэмси. — Ты красивая. Найдешь себе получше.

— Тебе не кажется, что я сама имею право сделать выбор?

— Нет. Я никогда не встречал женщин, которым известно, что для них лучше.

Ирина посмотрела на свое блюдо, затянувшееся застывшим жиром.

— Я все себе придумала, да? А мне казалось, это было взаимно, что ты тоже хотел меня поцеловать.

Чтобы спасти ее гордость, он просто обязан был согласиться, даже если это значило солгать.

Вместо этого Рэмси произнес:

— Ты о том случае у меня дома? Ты тогда не сделала никакой ошибки. Это я поступил неправильно. Надо было оплатить счет и отвезти тебя домой.

— Нет. Воспоминания о том вечере лучшие во всей моей жизни.

— Послушай, лапочка. — Было видно, что слова даются ему с болью. Ирине было стыдно за свое неверное понимание ситуации и за то, что она поставила Рэмси в неловкое положение. Слишком мало сна и много тоски, от этого ее мысли путались. — Тебе надо опять сойтись с этим Заумным фанатом, двух мнений тут быть не может.

— Отлично. Только Заумный фанат не собирается со мной сходиться.

— Мой тебе совет — поскорее наладить с ним отношения. Столько лет я наблюдал, как вам хорошо вместе. Я считаю, тебе это сложно понять, потому что он зануда. Но он помогал тебе в работе, а я, например, ни черта не смыслю в детских книжках. Он умнее меня, лапочка, умнее во сто крат. Он знает анекдоты на политические темы, а я нет. Он всегда хвалил мою игру, всегда следил за статистикой, моими «сенчури» и все такое. Я точно тебе говорю, он любил тебя больше всего на свете, даже если и не умел это выразить.

— Да уж, последние пять лет у него точно не получалось это выразить, — нервно сказала Ирина. — Очень мило, что ты толкаешь меня в объятия Лоренса, эдакий факт благородного самопожертвования. Однако я бы предпочла, чтобы ты просто принял подарок. — Ступив на путь унижения, она решила пройти его до конца. — Мне кажется, я могла бы в тебя влюбиться. Наверное, я почти это и сделала в день твоего рождения. Это ведь здорово, даже если тебе это не нужно, правда? По крайней мере, можешь чувствовать себя польщенным.

Рэмси выдержал паузу, достал из пачки сигарету и прикурил.

— Чертовски здорово. — Его тон был таким же неясным, как и выражение его лица. — Я польщен, правда. Но я никчемный человек, лапочка. И в сексуальном смысле не могу дать тебе больше, чем переваренная сосиска на кучке картофельного пюре.

— Ну, откуда мне знать.

— Я знаю. — Он выпустил струю дыма. — Я в этом разбираюсь.

— Мне кажется, ты высокого мнения о Лоренсе, — сказала она, стараясь сдерживать дрожь в голосе. Из-за нее Рэмси оказался в таком странном и неприятном положении, и от этого хотелось плакать. — Я, конечно, не знаю тебя так хорошо, но уверена, что ты не предал бы меня, как Лоренс. Ты никогда бы меня не бросил.

— Считаешь? — скептически скривился Рэмси и стряхнул пепел в курицу «тикка». — Держу пари, о своем «ботанике» ты бы сказала то же самое дня три назад.