Странник - Петр Катериничев

И когда проявится результат – труп олигарха Головина, – все будет указывать на то, что тот безвременно пал от руки злого ненайденного или мертвого уже наймита именно в результате нефтяных и газовых дел. Никто глубже копать не станет, у всех заинтересованных сторон будет занятие поинтереснее: делить оставшееся бесхозным хозяйство.

Таким образом, сейчас о настоящей подоплеке представления никто ничего не знает наверное. Исключения только два: сам Головин и режиссер-постановщик спектакля. Практик.

Олег вышел из ванной, энергично растирая мокрую грло-ву полотенцем.

Чувство опасности навалилось ватным комом, гормоны выбросили в кровь гигантскую дозу адреналина, Данилов рывком сорвал полотенце, увидел в коридоре мутную тень и готов был уже кувырком метнуться вперед, уходя с линии возможного огня и приближаясь к противнику... Поздно. Человек, затаившийся у самой стены, выбросил вперед руку, короткая синяя молния выхлестнула из шокера, ударила в незащищенную спину, и Данилов кулем рухнул на пол...

– Это гора с горой никогда не сходятся, а людишки грешные, таковые, как мы с тобой, – запросто и завсегда. Особенно в эдаком месте! Как самочувствие, герой?

Олег сидел на тяжелом, громоздком стуле в рабочей комнате Головина, руки и ноги были плотно прикручены ремнями к подлокотникам и ножкам. Свет в рабочей комнате исходил только от мерцающего экрана монитора; Данилов, не вполне отошедший от электрошока, смутно различал того, кто был перед ним. На столе матово поблескивало темное стекло бутылок: видимо, прошло не менее пяти-семи минут; люди, проникшие в квартиру, не только успели с комфортом обосноваться, но и чувствовали себя здесь спокойно и даже вольготно.

– Не режут ремни? – поинтересовался невидимый собеседник. – Я паренька своего, Иннокентия, попросил на совесть прикрутить, чтоб резали. – Он засмеялся квакающе, привстал со стула и с маху ударил Олега в лицо; отер ушибленный кулак:

– Извини, герой. Должок, – улыбнулся широко, открыв длинные лошадиные зубы:

– А ты ведь грешил на Грифа, а? Или – на Вагина?

Перед Даниловым, раскачиваясь с пятки на носок, стоял Сергей Корнилов.

Лицо его было зеленовато-бледным в компьютерном освещении.

– Что с Дашей? – резко спросил Олег.

– А ничего. Спит.

– Если с Дашей что-то...

Корнилов снова коротко, резко, без замаха ударил Олега в лицо, издал странный торжествующий звук, похожий на клекот, не сдержался, ударил снова.

Данилов сплюнул кровь.

– Знаешь, чем твое положение от моего отличается, когда ты меня вот так вот, гостеприимно, на стул усадил? Тебе от меня что-то нужно было, мне от тебя – ничего. Ничегошеньки! А ты еще орать смеешь, как та курица, которую несут резать: «Я тебя запомнила мужик, понял!» – Корнилов передохнул, закончил миролюбиво:

– Мой человечек вкатил принцессе немножко снотворного, вот и все.

Она теперь – оч-ч-чень богатая невеста. Наследница. – Корнилов хохотнул:

– Пожалуй, я на ней женюсь.

Помолчал, произнес миролюбиво:

– А вообще даже грустно. Помню, отъехал ты ночью, а я все думал, предвкушал: вот встречу и буду смаковать каждую детальку, замечать нюансы в метаниях твоей путаной, неприкаянной души, герой... У нас ведь был шанс совсем не встретиться. А поговорить с тобою ох как хотелось!

– Зачем?

– Не встречал я раньше таких, как ты. Не встречал. Да и удачлив... – Корнилов помолчал, добавил скупо:

– Прямо Колобок какой-то! И от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Но все до поры. Анекдот хочешь?

– Смешной?

– Кому как. Но – короткий. «Вот блин!» – выругался слон, невзначай наступив на Колобка.

– Забавно.

– Метафизично. Или, как говаривал незабвенный персонаж Венички Ерофеева, трансцендентально! М-да. Встретились. И что в итоге? Усталость. Усталость и скука. И ничего исцеляющего. А ведь я все сделал правильно... Даже не по себе как-то.

– Так бывает. Перед смертью.

– Ты начал умничать, герой?

– Это ты начал геройствовать, умник. Это не твоя территория.

– Думаешь? – Корнилов откинулся на стуле, расхохотался искренне. – Если я что и хотел доказать в этой жизни – кроме теории удачи, конечно, – так лишь то, что высокомерие смелых не заводит их никуда, кроме могилы. Ты не представляешь, герой, я наслаждался, наблюдая, как вы сгораете, один за другим! И – прилагал к этому руку. – Корнилов по-птичьи склонил голову набок, засмеялся меленько, спросил:

– А не выпить ли нам? Для теплоты беседы и взаимопонимания?

– Если только яду.

– Все в этой жизни – яд. И музыка, и слова, и убеждения... Они рождают в людях то иллюзии господства, то горечь скотоподобия... Ни водка, ни кокаин не лучше и не хуже. Но честнее. И действуют наверняка.

– Насмерть, – жестко добавил Олег.

– Пусть так. Яды коварнее и изощреннее любого ума и любой ангельской души.

Путы их цепки, раны – мучительны... Да и какая разница, что разорвет сердце – жестокость кокаина или несвершившаяся жизнь?

Корнилов вытащил из-за пояса громоздкий «стечкин» – тот ему явно мешал, положил пистолет на стол. Потом извлек из кармана пиджака золотую коробочку.

Раскрыл, вынул лопаточкой пару понюшек, выровнял в «дорожки», достал из пис-тончика жилетки трубочку. Движения его становились все суетливее...

Корнилов осторожно выдохнул, приставил трубочку к ноздре, вдохнул порошок, еще, замер, закрыв глаза... Открыл, собрал подушечкой пальца оставшуюся белую пыльцу, слизнул языком, посмаковал, выдохнул умиротворенно:

– Будешь?

– Нет. Go связанными руками и припудренным носом я буду похож на порывшуюся в муке свинью.

Корнилов расхохотался:

– Свиньи – они как люди! Уверяю тебя! Тогда коньяк?

Корнилов взял бутылку, разлил содержимое по широким толстостенным стаканам. Бутылка была без этикетки.

– Коллекционный?

– О да. Другой Головин не употреблял. Выписывал из лучших урожаев прошлого века. – Корнилов ощерился, что, видимо, должно было означать у него улыбку:

– От его щедрот и я, грешный, причащался.

– Быть слугой – даже не характер.. Состояние души.

– Все мы кому-то служим. До поры. Есть гордецы, что мнят себя господами, а есть практики. Когда приходит время умирать, мнения господ не спрашивают. – Корнилов подошел к массивному дубовому стулу, к которому был привязан Олег, дернул ремень у левой руки, распуская:

– И очень попрошу тебя, без фокусов.

Дарья Александровна изволят почивать в соседней комнате, и Кеша мой слабоумный приставлен к ней со строгим наставлением: коли какое неспокойствие начнется – резать ножиком Дарью ту Александровну, аки овцу. Принцесса нынче, понятно, в цене. Но и без нее можно обойтись, коли припрет. Ты понял?