Легкая палата - Надежда Нелидова

Любка по жизни была страшная пофигистка.

Допустим, в общежитии медицинского училища лифт полгода не работает – а Любка щебечет: «Ой, здорово, это же нам бесплатный тренажёр для похудения!» Стипендия в медучилище маленькая, студентки сидят на родительских овощах и на рыбе (самой дешёвой, которую кошкам покупают) – «Девчонки, зато холестерин нам не грозит!»

Общежитие замерзает, почти не топят. «А учёные, – это Любка говорит, закутанная как капуста, – учёные доказали, что у человека, живущего при температуре ниже 14 градусов, продолжительность жизни дольше на семь лет!» А у самой губы от холода едва шевелятся.

Или вот ещё привычная картинка: на дворе январь, а у нас травка зеленеет, солнышко блестит. Посреди сугробов парит полоса оттаявшей чёрной земли: городская теплоцентраль обогревает Вселенную. На наши денежки, заметьте, обогревает. Безобразие, разгильдяйство, жалобу куда следует… Только у Любки на лице пробивается улыбка, как та травка из-под снега:

– Ой, сколько бродячих кисок и собак здесь собралось! Приюта нет, так пусть хоть на трубе греются бедняжки.

Тьфу! И впрямь: в глаза плюнь – божья роса.

…Талгат назвал Алима своим братом в тот день, когда прозрачный воздух над сахарными горами стал дымным и горьким. Во внутреннем дворике лежали завёрнутые в одеяла тела родителей Алима. Нельзя их обнять – это дело женщин. Нельзя плакать из-за ноги в обугленных мясных лохмотьях – ты мужчина, хотя тебе отроду четырнадцать лет.

В большом прохладном, устланном коврами доме к мальчику вышла старая мать Талгата. Омыла ногу, привязала дощечку – но на всю жизнь у него одна нога осталась короче другой.

Алим выводил овец и коз на верховые пастбища. Садился и, обняв острые колени, подолгу смотрел на кудрявые изумрудные, как грядки киндзы, сады, на разбросанные крохотные пятнышки аулов. Иногда их заволакивало облаком, как дымом в тот день…

В соседний дом из города приезжает дочка Агиля, студентка. Алим чистит хлев и видит, как из багажника достают чемоданы. На Агиле короткая кофточка и белые джинсы. Её фигура похожа на старинный кувшин: узкое горлышко плавно перетекает в девичьи пухленькие округлости. У Алима от увиденного сильно и сладко вздрагивает и сжимается в комок низ живота. Соседки шёпотом говорят, что Агиля «шармута»: неподобающе для девушки ведёт себя в городе.

Когда Алим утром идёт на колонку, Агиля набирает воду, на ней девчачье платье. Она из него выросла: под мышками ткань почти прозрачная и на груди вот-вот пуговки брызнут. Всем телом она наваливается на ручку колонки и пустым ведром направляет толстую ледяную струю на Алима… Его окатывает с ног до головы, он отпрыгивает. Агиля перегибается и хохочет.

Проходит лето. По ночам в горах нужно поддерживать огонь и спать, завернувшись в старое одеяло. Однажды у костра появляется грустная Агиля:

– Хромой волчонок. Думаешь, не вижу: ты всё лето прячешься и подсматриваешь за мной, жжёшь глазами? У, думаешь, не знаю, чего ты хочешь? Да только руки у тебя запачканные и в мозолях, как у работника или у женщины.

В следующую минуту сбитая с ног Агиля катится по склону – они вместе катятся, как одно большое сплетённое тело. Их останавливают кусты шибляка. Агиля дерётся как дикая кошка. Весь в ссадинах и колючках, Алим плачет от стыда. Агиля – на ней разорвана кофточка – закалывает волосы. Алим поднимает лицо: «Скажи только слово, всё по-твоему будет! Скажешь: бросай всё – брошу. Скажешь: убей – убью. Давай завтра уедем вместе».

Назавтра из города приезжает Талгат. Он хмур и бросает Алиму подушки в угол своей комнаты. «Спи здесь», – и задёргивает угол толстым ковром. Алим зарывается, вжимается лицом в подушку. Ему хочется выколоть себе глаза и отрезать уши, чтобы не видеть и не слышать происходящее за ковром, но он жадно подслушивает и подсматривает.

– Наконец-то, – слышен голос Агили. – Как я соскучилась, милый.

Талгат раздет до пояса. Сквозь разбросанные по подушке волосы Агили он губами пробивается к её уху. И вдруг спрашивает:

– Что у тебя было с моим братом?

Агиля замирает. Её точно обдаёт ледяной водой – той, что она окатила у колонки Алима. Она пытается раздеть Талгата, а он не даёт ей и спрашивает:

– Что у тебя было с моим братом?

– Ничего! – Но ведь правда, ничего не было.

Талгату нелегко: его торс блестит от пота, грудь вздымается холмом. Но он превозмогает себя:

– Что у тебя было с моим братом? – Его слова хлёстки, как пощёчины.

– Ничего не было! Ты ненормальный! Отстань от меня!

Талгат закрывает её рот губами, так что девушка от удушья вертится вьюном… Голый по пояс, садится и курит на краю постели. Докурив, поворачивается, поворачивает её и поцелуями и ласками доводит до исступления, изнеможения. После чего грубо приводит в себя. Сильно встряхивает за плечи и спрашивает:

– Что? У тебя? Было? С моим? Братом?

…Они отдыхают от дикого бессмысленного поединка. Они, перегоревшие, лежат голова к голове.

– Что у тебя было с моим братом?

Не взглянув на неё, он надевает рубашку, заправляет в брюки и уходит… Утром со двора доносятся пронзительные крики. Мать громко плачет и гонит Агилю, как козу, палкой, обзывая «шармутой» (грязной ветошкой) и другими страшными словами, какими можно назвать девушку. В обед машина увозит девушку. В ауле она больше не появляется.

Прошло два года. Алим уже не тот мальчишка, жадно подглядывавший и впивавшийся зубами в угол ковра, и желавший убить Талгата. Они с братом снимают дом в большом городе.

Сколько раз он спал в горах на снегу, на брошенном стареньком одеяле или дырявом бешмете – и был здоров. А в этом гнилом городе, выстроенном на болоте, в первую же осень свалился с воспалением лёгких.

– Ой, прямо весь горит! – Прохладная ладошка обкладывала его лоб, скулы. Врач «скорой» выписал бумажку и уехал. А эта, с ладошкой, осталась. Притащила стул, швабру. Укрепила швабру, скотчем примотала перевёрнутую кверху дном бутыль – от неё тянулась прозрачная трубочка к игле, к сгибу локтя. И всякий раз, когда Алим раздирал воспалённые сухие веки – видел рядом расплывающееся белое пятно. Когда в глазах прояснилось, пятно превратилось в девчонку-синеглазку в белом халате.

– Ой, слава богу, ожил! Вот помойное ведро, срочно сходи по-маленькому, в тебя же три литра раствора влито! Я тебе помогу.

Алим, шатаясь, встал только тогда, когда синеглазка скрылась за занавеской. Она тревожно выкрикивала оттуда:

– В глазах потемнеет, сознание потеряешь! Вену катетером проткнёшь! Вот ещё выдумал топорщиться, стесняться!