Последняя любовь Екатерины Великой - Наталья Павлищева

Екатерина сжала его руку, тихонько шепнув:

– Я тебя отдельно сюда привезу на следующий год. Только ты и я.

Не привезла, но одно обещание уже сделало его счастливым. «Только ты и я»… Что могло быть приятней для слуха?

Но не привезла. Не потому, что забыла или не захотела, просто случилось нечто, едва не разрушившее все мечты и чаянья Ланского…

Потемкин в очередной раз наехал в Петербург. Прошелся строгим взглядом по дворцу, устроил несколько разносов ни в чем не повинным слугам (для порядка, чтоб не забывали!), с удовольствием пересказал императрице произошедшие с ним события, обсудил планы и зажил красивой жизнью сибарита до следующего приступа меланхолии, в результате которого появлялась необходимость снова развеяться на просторах Российской империи. Эти приступы удивительным образом совпадали с действительной необходимостью отъездов, и умные люди понимали, что меланхолию Потемкин просто разыгрывает, чтобы все выглядело так, словно он и правит-то от скуки, а вот оно как удачно получается! Менее наблюдательные ахали: а что было бы, занимайся Григорий Александрович делами серьезно?!

Екатерина к таковым не относилась, она прекрасно знала цену своему тайному супругу, но именно потому, что знала недоступное сторонним наблюдателям, его так и ценила.

В начале августа умерла мать Григория Александровича Дарья Васильевна. Екатерина могла сколько угодно скрывать свое тайное венчание с Потемкиным, но в душе-то знала, что это ее свекровь, и всегда относилась к ней особенно внимательно, без конца осыпая своими милостями, даже если это шло вразрез с правилами. Но Екатерине ли бояться правила нарушать?

Не особо знавшая придворные тонкости, Дарья Васильевна по простоте душевной очень просила портрет государыни, чтобы носить его на груди. Старушке это казалось такой малостью. Пусть на портрете не будет бриллиантов, к чему они, но чтоб Катя была как живая. Сложность заключалась в том, что носить портрет императрицы на груди имели право только статс-дамы, что совершенно немыслимо для положения Потемкиной. Но Екатерина ради любви к сыну Дарьи Васильевны и к ней самой ничтоже сумняшеся заказала такую миниатюру и пожаловала свекровь в статс-дамы. Для матери дорогого ей человека ничего не жалко. А двор… ну, что двор, позлословил и забыл.

И вот теперь Дарья Васильевна приказала долго жить… При одном воспоминании о доброй старушке они ревели в два голоса, поддерживая друг друга и утешая.

Среди прочих дел Потемкин поинтересовался и успехами своего протеже Ланского. Восторг императрицы был еще сильнее, чем в письмах. Все сводилось к одному: «Ах, Саша!»

Она не рассказывала о том, что в постели любовник стал полным хозяином. Это днем он бывал смущен, скромен и неслышен, в спальне, стоило почувствовать ее тело в своих руках, куда что девалось! Теперь диктовал Александр, а она с восторгом подчинялась. Ланской не уходил, как предыдущие фавориты в ночи, едва удовлетворив свою любовницу, нет, он знал, что она захочет еще раз. Укладывался удобней, прижимаясь всем телом к ее спине и обхватив руками, при этом одна ладонь по-хозяйски располагалась на груди, а вторая внизу живота, в запретном месте. Долго вытерпеть такое положение Екатерина просто не в состоянии, изнутри снова поднималась волна желания. Но Александр уже научился, он не набрасывался сразу, сначала дразнил. Ласкал до тех пор, пока она уже бывала не в состоянии вытерпеть, выгибалась дугой от сладострастия, и только тогда поворачивал к себе. Главным для Екатерины оказывалось не закричать на весь дворец, она даже придумала зажимать зубами край припрятанного для этого под подушкой платка. Можно ли такое пересказать Потемкину или вообще кому-то? Блестя глазами, Екатерина просто восклицала: «Ах, Саша!» – а щеки без румян полыхали краской смущения.

То, что его протеже угодил государыне в спальне, Потемкин понял с первого же дня, она не звала прежнего фаворита к себе, значит, довольна нынешним. А потом о сладострастных стонах хозяйки дворца князю донесли и камер-юнгфера с камердинером. Что ж, так даже лучше, пусть Екатерину развлекает молодой любовник, а сам князь займется своими племянницами, кои тоже весьма умелые в любовных баталиях (сам обучал!).

Порадовало князя и полное равнодушие Ланского к чинам, наградам и, главное, власти. Все были довольны. Иметь в спальне государыни своего человека, которым она весьма довольна, но который не рвется к власти, это ли не успех?

…Но не меньше любовных объятий (хотя это было очень важно) Екатерине нравилось то, что Саша старается интересоваться всеми ее делами. Он ничего не смыслил ни в делах, ни тем более в политике, которая ему явно была чужда, зато внимательно вслушивался, когда она принималась о чем-то рассказывать или с кем-то разговаривать. «Ах, Саша!» относилось и к успехам в образовании тоже, Ланской понимал, что только в постели быстро станет своей богине не интересен, а потому учился.

Честно говоря, Потемкин не мог понять, к чему государыне обучать Ланского, если тот не собирается заниматься политикой? Но мальчишка учился с удовольствием, князь отдал должное изменениям в его знаниях и поведении, Екатерина оказалась куда лучшей воспитательницей, чем он сам. Если Потемкин за полгода до того едва-едва обучил Ланского азам французского, то теперь любовник его тайной супруги разговаривал уже бойко, к тому же прочел множество книг, увлекся вслед за ней камнями и собирал библиотеку и коллекцию гемм. Князь посмеялся: пусть собирает, это куда безопасней, чем если бы собирал должности и звания.

Убедившись, что фаворит весьма прочно устроился в спальне государыни, и прекрасно зная, что та любит осыпать подарками тех, кто ей приятен, Потемкин решил, что пора потребовать свое. Не то чтоб он был столь нагл, но ведь и его заслуга в преуспевании Ланского тоже имелась. Потребовал, конечно, не у Екатерины, а у самого фаворита, и без напоминания понимать должен, что такое положение даром не достигается. Ланской не возражал, но, когда после двадцати тысяч рублей Потемкин не терпящим возражений тоном предложил… купить у него имение, к тому же оценив его в немыслимую даже для фаворита сумму, сильно поскучнел.

Князь, у которого снова сильно колол правый бок, было дрянно во рту и гадко на душе, невесело усмехнулся:

– Ну, дело твое. Не хочешь, не покупай. Только я замену тебе быстро найду, стоит несколько слов государыне сказать про тех же девок, с которыми у меня в комнате валандался, она тебя и погонит…

Ничего такого Потемкин говорить не собирался, пригрозил просто оттого, что пакостно на душе и в теле, а Александр угрозу принял за настоящую, кивнул:

– Я, Григорий Александрович, только деньги найду… Свободных нет. Сто тысяч сразу могу, остальное на неделе.

«Ого! – мысленно подивился Потемкин. – Сколько ж она ему дает, если вот так легко тратить может?» Князю не приходило в голову, что Ланской как раз таки не тратит, наоборот, откладывает, считая себя не вправе расходовать на что-то, кроме книг.

Где будет брать, Александр не представлял, но знал одно – если Григорий Александрович расскажет Екатерине о его «измене», то участи Корсакова не миновать! Такого Ланской допустить не мог. Никаких денег не жаль, только бы не прогнала! Мысль была совершенно нелепой, как можно назвать изменой то, что было до их первой ночи? Но для Александра это была измена, ведь он переспал с другими, когда в душе уже была богиня. А еще ему в голову не приходило, что шантажировать Потемкин может всю оставшуюся жизнь. Просто Ланской винил себя, а не Потемкина и проклинал тот вечер, когда не выгнал прочь сначала одну, а потом и вторую девку из своей комнаты.