Там, где меняют законы - Юлия Латынина

Она ловила машину минут двадцать, а потом поняла, что на набережной это бесполезно, и вернулась к освещенному подъезду клуба. Туда каждые пять минут подъезжали те самые иномарки, которые не останавливались на набережной, и там можно было попросить хозяина машины или, по крайней мере, его шофера, завести двигатель.

Однако на этот раз швейцар узнал ее, ощерился и сказал:

— Брысь, соска! Ща в ментовку тебя сдадим!

Елена закуталась поплотнее и отошла прочь. Мороз усилился: недавняя оттепель превратила мостовую в каток, и по этому катку ветер мел мелкую снежную крошку. Была уже поздняя ночь, холод забирался Елене под длинное кожаное пальто, выдувая из души последнюю теплоту.

Елена вдруг вспомнила такой же прием несколько месяцев назад, в день открытия «Аркон-плаза». Прием, на который она приехала вместе с Семиным, радостная и довольная, когда губернатор целовал ее в щечку, и когда никакой Антонович даже близко не осмелился бы раздевать ее глазами и угрожать ей ментовкой…

На глазах Елены показались слезы, и она отвернулась, чтобы стать против ветра, а когда она повернулась опять, она увидела, что у портика «Капитолия» тормозит семинский «Мерс». «Мерс» остался таким же белым, каким был всегда. Она вздрогнула и шагнула к «мерсу».

Из «Мерса» вылез Семин, в короткой дубленке, а с заднего сиденья выпорхнула его жена, в длинной блестящей шубке. Елена услышала заливистый женский смех, и ветер донес до нее обрывок начатой в машине фразы:

— Как можно жить в вашем Нарыме зимой? Котик, поедем на Новый Год в Эмираты, а?

Елена застыла в тени колонны, и Семин прошел мимо нее в тепло отделанного ею клуба, не заметив своей бывшей любовницы, и в этот момент Елена поняла, что она больше не хочет жить, потому что ничего, что она могла бы сделать в жизни, не имеет смысла без Семина.

Под портик «Капитолия» вкатилась еще одна машина, щупленькая, среднего класса «японка», и Елена чуть было не шагнула ей навстречу, а потом сообразила, что делать этого не стоит: здесь, у подъезда, и света было достаточно, и машины ехали совсем медленно, и никто бы ее, конечно, не сбил, а так — только помял бы чуть-чуть.

Елена сделала несколько шагов и оказалась на набережной, в десяти метрах от собственного безмолвного «Ниссана». Метель била в лицо Елене, набережная была погружена во тьму, и редкие машины катились по ней осторожно, прощупывая тьму щупальцами противотуманных фар. Елена пропустила первую машину, щупленький «Жигуленок», пробиравшийся по улице бочком и на скорости в двадцать километров в час. Вторая машина была «БМВ», но она мигала левым поворотником в знак того, что сейчас свернет к «Капитолию», и оттого двигалась довольно медленно.

Третья машина оказалась то, что надо. Она летела по набережной на немыслимой для ночного гололеда скорости в восемьдесят километров в час, и судя по яркости габаритов, это был огромный и тяжелый джип. Елена шагнула на середину улицу. Она еще успела заметить внезапно включившийся левый поворотник (джип, оказывается, таки-тоже ехал в «Капитолий»), отчаянный визг тормозов и закрутившуюся волчком угольно-черную громаду, а потом ее крепко приложило о тонированные стекла и черный хром крыла, и Елена провалилась в глубокую воронку без дна.

* * *

Елена открыла глаза. Она лежала на широкой двуспальной постели, в светлой комнате с белыми стенами и затянутым в ковролин полом, и если это был рай, то следовало признать, что рай в последнее время стали отделывать как спальню «нового русского». Окно было забрано роскошным узором из заиндевевших снежинок и искрилось на солнце, и сквозь неровное оттаявшее пятно на окне был виден кусочек ослепительно синего неба и закатывающегося за горизонт солнца.

Надо было быть ужасно везучей, чтобы ночью на ледяной дороге броситься под джип, который прет со скоростью восемьдесят километров в час, и остаться в живых. И, кроме того, у джипа должен был быть чертовски хороший водитель.

Елена лежала в постели минут пятнадцать, прислушиваясь к собственным ощущениям, а потом нашарила на тумбочке «ленивчик» и включила большой плоскоэкранный телевизор, расположившийся на полу наискосок от кровати. По телевизору показали губернатора, агитирующего депутатов за краевой бюджет, а потом — здание арбитражного суда.

Ведущий новостей сказал, что сегодня Нарымский краевой суд удовлетворил иск фирмы «Кром-инвест» о введении внешнего наблюдения в компании «Нарымгеологоразведка». Затем на экране показали офис нарымского предпринимателя Виктора Семина, и самого Семина, с приземистым телом бульдога и крупной лобастой головой, стоявшего в распахнутой дубленке на фоне ледяной царь-птицы при входе. Корреспондент спросил Семина, правда ли, что за иском «Кром-инвеста» стоит сам Семин, и Виктор ответил, что доходы от нарымской нефти должны оставаться в крае.

Елена поняла, что она не может смотреть телевизор и поскорее его выключила. Она полежала еще немного, а потом осторожно встала, прислушиваясь к собственным ощущениям. Когда она вставала, у нее потемнело в глазах, но оказалось, что она вполне может ходить, держась рукой за стенку. Под кроватью отыскались пушистые тапочки, а в сверкающей ванной, соединенной со спальней — ослепительно свежий халат.

Елена надела халат и вышла из спальни. Она оказалась в холле второго этажа, широком и просторном. Холл кончался балюстрадой, увитой листьями и цветами, а за балюстрадой, в сквозном эркере, пронизывавшем здание с первого этажа по третий, качались верхушки пальм. Было странно впервые в жизни видеть живую листву серого цвета.

Елена прислушалась: в доме было абсолютно тихо, и только откуда-то сверху доносился шум. Елена поднялась на третий этаж.

Третий этаж был мансардой, и всю площадь его — без малого сто квадратных метров, — занимал спортивный зал. Справа от лестницы стоял низенький биллиардный стол с полосатыми шарами, а дальше начинались маты. С потолка на растяжке свисала похожая на гигантскую урючину боксерская груша.

По этой-то груше и лупил безостановочно Сергей Вырубов.

Он был в длинных штанах и короткой белой майке, взмокшей от подмышек до копчика, и при каждом ударе под кожей его безволосых плеч перекатывались тяжелые плотные мускулы.

Елена оперлась о биллиард и стала смотреть. Прошла, наверное, минута, и Вырубов внезапно обернулся. Он тяжело дышал, и лицо его было мокрым и красным. На мгновение глаза Елены встретились с его глазами. В обесцвеченных зрачках пряталась жадная нежность и какое-то странное одиночество. Сердце Елены вздрогнуло, но тут Сергей улыбнулся и отвел глаза в сторону, и Елена поняла, что то, что она приняла за заинтересованный мужской взгляд, было всего лишь игрой света на потном лице и, возможно, блеском глаз раззадоренного тренировкой хищника.

— Очнулась? — спросил Сергей. Он шагнул к Елене, и с крупного его носа сорвалась увесистая капля. Теперь, когда он подошел ближе, Елена наконец различила среди запаха просмоленных досок и свежезатопленного камина его запах, — чуть сладковатый и неприятно возбуждающий запах свежего мужского пота.