Правота желаний - Михаил Армалинский

Так можно было бы пересказать начало Левиафана в терминах советской классики. Однако времена Золотого телёнка^[115] были поистине золотыми по сравнению с показанными в фильме.

Быть может, именно поэтому сразу возникает недоумение из-за ложной посылки фильма: как может адвокат, нормальный русский мужик из Москвы – средоточия бандитизма, беспредела и коррупции, – ехать в провинцию с надеждой победить местного царька-бандита-коррупционера-беспредельщика с помощью беспомощных российских законов???

Если этот идеалист-адвокат прибыл бы из Нью-Йорка или Лондона, то такое беспробудное заблуждение было бы правдоподобным. Но адвокат из Москвы не мальчик – он воевал, он жил всю жизнь в России, он знает, что ждать добра от этой страны нельзя.

Вот почему надуманный для сюжета идеализм московского адвоката воспринимается как основополагающая фальшь. Она отбрасывает тень на весь фильм, и точные детали повального алкоголизма, повсеместности мата и необъятной беспросветности русской жизни уже не воспринимаются шокирующими, а лишь само собой разумеющимися.

Фильм своим добросовестным воспроизведением «свинцовых мерзостей» русской жизни может быть поставлен в один ряд с картиной Бурлаки на Волге Репина: красиво выписана, ну и что?

Сексуальная часть фильма тоже смята и малоправдоподобна, хотя секс в России – это последняя инстанция свободы, в которую можно обращаться за счастьем.

Приход героини в номер к хахалю не остался бы не замеченным сотрудниками провинциальной гостиницы, и это сразу стало бы известно по всему городу. Так что для раскрытия преступных совокуплений вовсе не надо было парочке идти на рожон (и пьяными-то они тогда даже не были) и совокупляться в нескольких метрах от кодлы друзей и собутыльников, чтобы их застукали во грехе.

Мальчишка, который, увидев отца, ебущего мачеху, реагирует панически-истерически: таким образом режиссёр потворствует извращённо-фрейдисткому пониманию того, как ужасно влияет на отрока засвидетельствование полового акта родителей. В действительности же это сопровождается трепетом и любопытством на фоне похоти, что является восторженной реакцией, а не панической, как это захотелось застолбить киношникам.

Единственное commodity^[116] в России – женщины – даже в фильме не используются как следует: побитый московский адвокат

бежит на поезде обратно в Москву, так и не взяв с собой единственно ценное, оставшееся в Говноморске – красивую и очаровательную любовницу, оставив её на верную смерть.

Вот и России следовало бы продавать своих красавиц, вместо нефти и газа – цены бы на них всегда повышались и российская экономика была бы обеспечена бессчётными долларами – надо было только организовать массовое размножение имеющихся обильных красавиц и генетически направлять зачатия так, чтобы рождались одни девочки. Но Россия предпочитает бурить скважины, а не пользоваться уже имеющимися у женщин.

Даже при всей достоверности ужасов российской жизни, фильм этот весьма идеалистичен хотя бы потому, что россиянин может не смотреть или просто выключить телевизор, или уйти из зала кинотеатра после первых нудных пейзажных кадров, однако жить в России россиянин вынужден и изменить Россию ему не под силу, разве что уехать из неё или выключить её вообще нахуй. Что Путин и стремится сделать.

Россиян этим фильмом не удивить, ни, тем более, – поразить. Живущим в дерьме – дерьмо, показанное на экране, не узрится ни божественным, ни художественным откровением.

А вот западным либералам и недоумкам посмотреть этот фильм будет полезно: пусть нюхнут русского духа. Может, сподобятся после этого на новые санкции – установление мощных дезодорантов вдоль границы с Россией.

Слишком много чести называть этот фильм библейским Левиафаном. Никакой это не Левиафан, а просто – кикимора болотная.