Подземный художник - Юрий Поляков

– Вообще-то такие вещи девочке должна объяснять мать, – сказала она потом.

– Не злись! – отмахнулся Михаил Дмитриевич с великодушным превосходством. – Контрацепцию ты ей объяснишь…

– Да что им объяснять, – вздохнула Тоня. – Больше нашего знают. Презервативы в портфелях с тринадцати лет носят…

– Поколение Прези.

– Да, – кивнула она и с интересом посмотрела на супруга.

Но Свирельников все-таки переоценил свое влияние на дочь. Однажды, незадолго до ухода, когда им уже сполна завладела мысль о «сначальной» жизни, он с мимолетной длинноногой фотомоделью, в промежутках между сессиями подрабатывавшей индивидуальной половой деятельностью, выходил из ресторана и налетел на Аленку, которая вместе с подружкой облизывала витрины бутиков на Тверской. Директор «Сантехуюта» не растерялся и представил модель как своего адвоката. Он и в самом деле тогда судился с кем-то из поставщиков и нанял очень толковую адвокатессу, похожую, правда, на человекообразную моль и вызывавшую только деловые эмоции, переходящие в сострадание. Модель же была совсем другое дело! Дочь внимательно посмотрела на «адвоката» с бюстом порнозвезды и макияжем роковой разлучницы из мексиканского сериала, потом, глянув на отца, понимающе усмехнулась. Садясь в машину, он подал тайный знак – прикоснулся пальцем к губам: мол, маме ни слова! Аленка еле заметно подмигнула.

Поздно вечером Михаил Дмитриевич, вылюбленный «адвокатессой» до самоощущения яичной скорлупы, пришел домой и застал непривычную картину: жена и дочь сидели за кухонным столом, как две подружки, ведущие под кофеек задушевную костеперемывочную беседу. Антонина посмотрела на воротившегося мужа с молчаливым всезнанием, наклонилась и что-то шепнула на ухо дочери. Мерзавка в ответ прыснула.

– Вы чего? – спросил он, поняв, что выдан с потрохами.

– Я? Ничего… – ответила жена.

– Мы – ничего! – подтвердила Алена, переглянувшись с матерью.

– А почему так смотрите?

– Просто мы с дочкой прикидываем, почем теперь адвокаты? Дорого, наверное?

– А вам не хватает? – спросил Свирельников, особенно задетый словом «дочка», которое Тоня до сих пор не употребляла.

– Не помешало бы дочку к выпускному приодеть! – будто специально повторила она.

– Приодену! – пообещал он и с осуждением глянул в глаза предательнице.

Аленка не только выдержала взгляд, но и сама посмотрела на отца с презрительным разочарованием, словно он глупо, по-ребячьи нарушил какую-то очень важную, взрослую клятву. А потом, наверное через полгода, когда они с Тоней воротились с этой чертовой Сицилии, дочь сказала однажды, между прочим:

– Если уйдешь от мамы – на меня можешь не рассчитывать!

– В каком смысле? – оторопел Свирельников, потому что сказано было таким тоном, будто не он кормил, поил и одевал ее, а совсем даже наоборот.

– Во всех смыслах! – пояснила она.

И слова не нарушила. Все эти годы Аленка с ним не общалась: если звонил, бросала трубку, если приходил – скрывалась в своей комнате. Однажды он дождался ее около института, попытался дать денег, а заодно и объясниться. Разговора не получилось. Конверт она, конечно, взяла, но с таким видом, что с тех пор Свирельников передавал матпомощь исключительно через водителя.

А вот даже интересно: теперь, когда мать привела в дом это «убоище» Веселкина, Аленка поняла хоть, что отец имел право на «сначальную» жизнь? Судя по «куклограмме», всё-таки поняла! Конечно, если бы дочь узнала про то, как мать вместе с любовником заказали его, поняла бы еще больше! Но про это она никогда не узнает. Никогда! Аленка до конца жизни будет думать, что это – страшная случайность. Единственное, о чем можно намекнуть: мол, не исключено, Тоня погибла из-за каких-то махинаций Веселкина. Пришли, собственно, разбираться с ним, а ее заодно, как ненужного свидетеля…

Да, так будет правильно! И все образуется, они снова сроднятся и снова будут прикладывать палец к губам: мол, «ротик на замочек»!