Фамильный узел - Доменико Старноне

На то, чтобы признаться себе в этом, пусть и не вполне чистосердечно, у меня ушел год. А Ванде я так ничего и не сказал — не хватило мужества, и потому еще сильнее чувствовал свою вину перед ней. В первый момент ей показалось невыносимым, что я был с другой женщиной. Потом, справившись с этим ударом, насколько это вообще было для нее возможно, она попыталась объяснить мой проступок тем, что у меня было мало опыта с женщинами, — то есть сексуальным любопытством. Понадеялась, что через несколько дней я выздоровею, и стала меня усиленно лечить — устно и письменно. Она была в каком-то отупении. Никак не могла поверить, что она — она, для которой я стал смыслом жизни, которая столько лет спала со мной, родила мне двоих детей, брала на себя все мои житейские проблемы и идеально справлялась с ними, — получила отставку из-за какой-то неизвестной, которая никогда не сможет заботиться обо мне так преданно, как заботилась она сама.

При каждой встрече — часто после моего возвращения из долгой отлучки — она пыталась спокойно и внятно растолковать мне все те вопросы, над которыми успела поразмышлять без меня. Мы садились за стол на кухне, и она принималась перечислять трудности, возникавшие из-за моего продолжительного отсутствия, рассказывала, как детям меня не хватает, объясняла, почему она в смятении. Обычно она говорила вежливым тоном, но однажды утром сорвалась.

— Я что-то сделала не так? — спросила она.

— Абсолютно ничего.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем, просто это такой сложный период.

— Он кажется тебе сложным, потому что ты смотришь на меня, но не видишь.

— Я тебя вижу.

— Нет, ты видишь только женщину, которая возится у плиты, которая содержит дом в чистоте, которая присматривает за детьми. Но я — это нечто другое, я — человек.

«Человек, человек, человек!» — начала она кричать, и мне с большим трудом удалось ее утихомирить. Это были долгие, мучительные часы. Когда она впадала в такое состояние, то начинала объяснять мне, что она уже не такая, какой была десять лет назад, что она развилась и созрела, что передо мной теперь совсем новая женщина. Говорила, ломая руки, чтобы унять волнение: как может быть, чтобы ты, ты один не заметил этого? А я, не зная, что отвечать, переводил разговор в другую плоскость, начинал рассуждать на любимую тему — о пагубном воздействии семьи и о необходимости освободиться от него, и с принужденной любезностью замечал, что книги, которые я читаю, известны и ей тоже, что и она уже долгое время работает над собой, так что мы можем и должны вместе заняться этой работой по освобождению наших личностей. Потом, с какого-то момента — поскольку у меня на лице было написано, что мне не терпится уйти, чтобы оградить свою душевную гармонию от тягот жизни, от боли, которую я испытывал при виде таких страданий, — любезности уже не осталось, и наши встречи стали проходить по-другому. Ванда начинала разговор ироническим тоном, потом переходила на крик, рыдала, оскорбляла меня. Однажды она вдруг закричала:

— Скучаешь? Признайся, тебе ведь скучно.

— Нет.

— Тогда почему ты все время смотришь на часы? Куда-то торопишься, на поезд опаздываешь?

— Я на машине.

— На ее машине?

— Да.

— Так она тебя ждет? Что вы делаете сегодня вечером, идете ужинать в ресторан?

Тут она разразилась беспричинным смехом, пошла в спальню и там стала во всю глотку распевать старые детские песенки.

Через некоторое время она, разумеется, пришла в себя — так бывало всегда. Но каждый раз мне казалось, что, придя в себя, она утратила частицу чего-то, что в давние времена привлекло меня в ней. Она никогда не была такой раньше, это было саморазрушение, которое происходило по моей вине, но, как мне казалось, давало мне право отдаляться от нее все больше и больше. Неужели, спрашивал я себя, глоток свободы должен обходиться человеку так дорого? Ну почему мы живем в такой отсталой стране? Почему в более развитых странах не принято делать из этого трагедию?