Рома, прости! Жестокая история первой любви - Катерина Шпиллер

Отсюда вывод: лучше ее и не знать, не испытывать, бежать от первых, ее признаков, очертя голову, жить умом и расчетом, без страстей, испытывать нормальные чувства к детям и старикам, животным и всему человечеству в целом.

Юлька восстала из пледа. На ее лице была написана решимость. Зашнуровывая кроссовки, дабы идти за дочкой, она почти успокоилась: все эти свои мысли она выскажет Максу, все ему разобъяснит, он всегда ей верил… А Ритке просто нужен самец — и это она ему тоже скажет, мол, конечно, муж наскучил, а тут такой молодой красавец… Не отдам я тебе брата, Ритка, фиг тебе, журналюга неудачливая!

Звонок в дверь был какой-то робкий, неуверенный. Кто бы это мог быть? Вера Георгиевна тяжело, вперевалку пошла открывать. Как болят ноги, спина! Эта бесконечная возня с мамой, почти неподвижной, тяжелой, брюзгливой… На пороге — Роман.

— Ты?

— Здравствуй, мама!

— Как ты давно… Заходи, заходи! — Вера Георгиевна засуетилась, разволновалась: «Рома, Ромасик пришел. Может, это добрый знак?» Знак — чего? Какая ерунда!

— Как там Ася, ваша дочь? — торопливо заговорила Вера, усадив сына в кухне за стол и захлопотав у плиты.

— Наша дочь… она еще и твоя внучка, — грустно сказал Рома.

— Да-да, конечно, прости! Как она?

— Все в порядке, ходит в сад, по выходным ездит к бабе Люсе.

Вера вздрогнула. «Лю-у-ся! Лю-у-усенька!» Интересно, был бы Костя рад, что у них общая внучка? Этот вопрос преследовал Веру с того момента, как Аська родилась. И именно поэтому у нее не возникало желания видеть эту девочку. Абсолютно никакого! «Бабушкинский инстинкт на нуле», — шутила она сама с собой.

— А как бабушка? — спросил Рома.

— А, — Вера махнула рукой. — Все так же, ни в ту, ни в другую сторону.

— «В ту» — я понимаю, а что есть «в другую»?

— Не лицемерь, Рома, ты все прекрасно понимаешь! — И она тяжело вздохнула. Роман внимательно поглядел на мать и ужаснулся: старуха! Такая же, как бабушка, только ходячая. Волосы все седые, редкие, всклокоченные, глаза потухшие, под набрякшими веками. И согнулась мать как-то вся, будто горб у нее растет. Жалость захлестнула Ромку.

Но, пока он разглядывал мать, та тоже исподволь разглядывала сына и ужасалась не меньше: был же интересный парень, а что от него осталось? Худющий, бледнющий, неухоженный какой-то, на плечах килограмм перхоти. Последний раз он заходил месяцев пять назад, денег принес на лекарство… Он был в куртке, шапке, как-то не так было заметно, какой он щуплый и заброшенный. Ему тридцать два, а выглядит на сорок. И не мужик, а какой-то веник, или как там сейчас говорят — «совок». Костя и то был мужчина помасштабнее, попрезентабельнее.

И мать с сыном бросились вдруг к другу в порыве взаимной жалости, всхлипнули, обнялись. «Переехали нас, как трамваи, все эти «Люси-Люсеньки», — думала Вера, впрочем, без ненависти, вполне остыв от всех былых страстей.

— Я уже старенькая, малыш.

— Зови меня только Максом. Я тебе дам — малыш. И в каком это месте ты старенькая?

— А вот в этом, — Рита подергала себя за волнистую прядь волос, выбившуюся из стянутого пестрой резинкой «хвоста». Видишь, сколько седых?

— Ну-ка, ну-ка… — Макс погладил прядку, потом поднес ее к губам и нежно поцеловал. — Они не седенькие, они — серебряные. Дурочка, это волшебные волосы, чем их больше, тем человек счастливее, красивее и умнее.

— Да-а? Ну, в таком случае, я пока что все-таки несчастная, уродина и дура.

— Мадам, на вас не угодишь!

— Не дерзи старшим!

— А ты прекрати закомплексовывать меня своим возрастом! Я и так знаю, что убог и сир.

— Дурачок! Это я — старая идиотка!

— Сейчас дам в зубы! Как ровеснице.

— Чудовище, ты бьешь девочек?

— А как же? Без этого я давно умер бы от скуки. Бить девочек — это ж кайф!

— Слушай, Макс… А ты уже влюблялся?

— Десять тысяч раз. Последний — в Мадонну.

— Я серьезно…

— А если серьезно… Ну-ка, поди сюда! Давай, давай… — он властно взял ее голову своими большими ладонями и приблизил ее лицо к своему. — Если серьезно, то я люблю тебя, Рита. Я схожу с ума, я не могу без тебя вот уже две недели, с того самого дня. Я люблю тебя…

— И я люблю тебя… — прошептала Рита. Он начал нежно ее целовать: лоб, глаза, щеки, губы, так нежно и осторожно, будто боясь спугнуть. Рита закрыла глаза, у нее закружилась голова. Закружилась так, как никогда раньше. Разве только тогда, лет пятнадцать назад, с Гошей было что-то подобное? Кажется…

— Ой! — вдруг вскрикнула она и с силой оттолкнула от себя Макса.

— Что такое? Ты что? — испугался тот.

— Макс, на что это похоже? Стоим в подъезде, как будто мне в самом деле пятнадцать лет! А мне, между прочим, домой пора, к сыну, маму отпускать, муж скоро придет…

— Я хочу познакомиться с твоим сыном.

— Сбрендил?

— Он похож на тебя?

— Очень… Познакомиться… Забудь об этом. Пока что…

— А… Мы так и будем бродить по улицам и кафешкам? Почему ты не хочешь прийти ко мне в выходные? До ноября мои предки все уикенды проводят на даче.

— Гений! Дома я что скажу?

— Наври про тетку.

— Глупее не придумать!

— Сама же говорила: твоя мама с ней не общается, муж сроду сам не позвонит…

— Тебе в голову не приходит, что тетя Сима может мне позвонить именно в тот момент, когда я якобы буду у нее. Трубку возьмет Гоша…

— Проклятие телефонизации, телефонам и тому, кто это изобрел!

— Есть другой вариант… — Рита задумчиво кусала губы.

— Ну?

— У меня же свободный график… С утра пораньше я отведу Ваню к маме, по-быстренькому съезжу к тете Симе, всем скажу, что потом хочу пройтись по магазинам. А сама вернусь домой.

— И я приду к тебе…

— Гошка приходит не раньше восьми…

— У нас будет куча времени…

— Я, наверное, дура, но… Тебе было бы интересно почитать мои статьи? Мне почему-то хочется…

— Я прочту все твои статьи, я послушаю все твои записанные на кассеты передачи! Я посмотрю все твои фотографии, начиная с детства. Я узнаю о тебе все!

— И, может быть, сразу разлюбишь… — немножко лицемерно вздохнула Рита.

— Этих слов я не слышал. Даже не надейся! Все, попалась птичка в лапы тигровой акулы, навсегда попалась!

— Никогда не говори «навсегда»!

— А ты никогда не говори «никогда».

— В какой день ты можешь прийти?

— Я могу слинять с занятий когда угодно.