Рома, прости! Жестокая история первой любви - Катерина Шпиллер

Тогда Алена похудела на десять килограммов. Этого опять никто не заметил, кроме матери, которая собралась класть ее на обследование. Вот тут и возникла Татьяна Николаевна. Оказывается, она таки углядела, что происходит, и испугалась за Алену. Она стала приходить к ней домой, разговаривать с ней… Что она говорила тогда? Совершенно не запомнилось. Наверное, какие-то банальности. Но Алене становилось легче просто от звука ее голоса.

Потом Татьяна Николаевна стала почти силком водить ее в кино, два раза в театр, в какие-то музеи. И постепенно Алена заново научилась смотреть по сторонам и вверх, а не только прямо перед собой, реагировать на людей, улыбаться… Ее мать готова была Татьяне Николаевне руки целовать.

Каким-то чудом Алена закончила школу. Хотя какое чудо? Все Танечка, ее стараниями. И с Юлькой, и с ней во время экзаменов обращались, как со стеклянными. Просто выставили, не спрашивая ничего, тройки по всем предметам, ну, кое-где четверки. Ни той, ни другой больше и не надо было. Им вообще ничего не было надо…

Но вокруг Юльки водились хороводы. А Алена без Танечки, Татьяны Николаевны, возможно, и сдохла бы.

Поэтому сейчас Алена гнала свой «опель» к дому учительницы, которая жила все там же и все так же абсолютно одна. Всегда, когда что-то начинало свербеть в душе, Алену тянуло к ней. А сейчас засвербело…

В один момент жизни Алена тоже помогла Татьяне Николаевне, чем несказанно гордилась. В девяносто первом году, когда зарплата учителей окончательно стала похожа на подаяние нищим, Алена решительно сказала Тане:

— Бросайте эту муру. Этак вы впадете в голодное существование. И очень скоро.

— И что я буду делать? Я больше ничего не умею…

— Вы кто? Учительница! Ваша профессия — работать с детьми. А маленькие детки намного лучше больших. Вы будете приходящей няней!

— Что?!

— Нечего так вскидываться. У вас тут кучу престижных домов понастроили, клиентуры — завал. Первых двух-трех я вам обещаю обеспечить, тут кое-какие знакомые с малышами себе квартиры купили… Вы — няня с высшим образованием, причем педагогическим, а это у них в большой цене. В советские детские сады они своих чад не отдают, частных еще очень мало, соответственно, няньки высоко котируются. Сто баксов в месяц я вам гарантирую.

— Алена, окстись, у меня своих детей никогда не было, я не знаю, как обращаться с малышами!

— Это даже плюс. Все великие педагоги, как известно, не имели детей. Несите это, как знамя. Вы подарок, благословение судьбы! Ведь этим дамочкам надо и к косметологу, и к парикмахеру, и к Славе Зайцеву. Ребенок же их вяжет по рукам и ногам. А тут вы — фея из сказки! И не спорьте, все!! Завтра вам будут звонить, договоритесь о встрече…

Таня не очень сопротивлялась. Сил на школу, на когда-то любимые уроки уже совсем не было. Дети стали настолько другие, что у нее не было для них слов. У нее, у «словесника», как раньше это называлось! А самое страшное — она их не любила. Ах, какие раскомплексованные, независимые, все знающие про жизнь, этих в Питер не ушлешь и из окна не скинешь — просекут ситуацию с пол-оборота, сами кого хошь скинут! «Я не права, я — чудовище! Меня раздражают свободные люди, свободные дети! Надо что-то делать с собой». Но менять и воспитывать самое себя в процессе обучения и воспитания раздражающих тебя ребят — это ей казалось последним делом. «Почему они должны видеть и испытывать на себе мои ломки и комплексы? Им-то это зачем? Им себя надо строить». Да, пришла пора уходить. Но куда?

В няни! Ай да Алена, как вовремя тебя посетила столь блестящая идея!

— Алена, мне до пенсии пять лет.

— Я вас умоляю, Татьяна Николаевна! До какой пенсии? С тех денег, что вы получите как няня, вы запросто сможете откладывать в ящик стола себе на пенсию. Только послушайте доброго совета: как бы ни хотелось, никуда не вкладывайте ваши деньги! Только в ящик!

С тех пор Таня так и живет, как велела Алена. «Клиентов» хватает, они передают ее по эстафете, как большую ценность: честная, аккуратная, их тупых детей читать учит, никаких тебе скандалов и недоразумений. Интеллигентка! Гувернер, конечно, престижнее, но и раза в четыре дороже. К чему?

У Тани денег теперь хватало на все, что ей было надо. Даже на кое-какие приличные шмотки. А недавно сделала себе шикарный подарок — дорогущий эрмитажный альбом! Это была ее давняя мечта. «Я теперь могу купить себе мечту», — думала Таня. И ни в какие АО Таня не играла по наказу Алены. И тут девочка оказалась права. Словом, все отлично, бывшая учительница Татьяна Николаевна — в полном порядке. Только если бы ее спросили, счастлива ли она, не ответила бы, растерялась…

В кухне у Юльки происходило несусветное: все трое сидели ровненько за столом, у Макса было лицо человека, выигравшего в лотерею миллион долларов, Рита была будто немножко испугана, но глаза ее сияли, Юльку же крючило и выворачивало наизнанку.

— Макс, ты — сопливый мальчишка! При большом желании твоей матери могло быть столько же лет, сколько нам с Ритой.

— Юльчик, сестричка, у тебя температурки нет? У нас с тобой одна мама, Людмила Сергеевна ее зовут, и родила она меня, когда ей было очень хорошо за тридцать, — и улыбается, паразит, и с этой дуры глаз не сводит.

— Ритка, а тебе домой к мужу и к сыну не пора?

— Да, конечно… А почему… А зачем ты… — Ритины губы растягиваются в улыбке, она просто не может не улыбаться, глядя на Макса, а улыбку надо бы спрятать, убрать с лица, а то Юлька чего-то сердится, чего она стала такая злая?

— Мадам Гаврилова, когда произошла известная вам история, и вы мучили меня своими вопросами, этот сопляк ходил на четырех конечностях, говорил «гы» и делал в штаны. Памперсов тогда не было, все текло на пол.

— Как интересно! Но, Юленька, все вырастают. Хотя все были маленькими и говорили «гы». Жаль только, что не было памперсов! Как удобно сейчас молодым родителям!

— И что замечательно! — подхватил Макс. — Памперсы бывают и мальчишечьи, и девчачьи, еще они делятся по возрастам, весу, а я слышал…

— Да вы что оба! — аж взвизгнула Юлька, вскакивая. — Издеваетесь надо мной?

Макс и Рита тихонько засмеялись. Ни над кем они не издевались и не думали даже. Просто они отключились от всего, все их системы настроились исключительно друг на друга, они видели и чувствовали только друг друга. Почему? Неужели кто-нибудь смог бы ответить на этот вопрос?..

В этот день Ромка освободился пораньше. Единственное, что хорошо в их паршивой конторе, так это то, что не надо «отсиживать»: сделал свою норму, свой личный план — гуляй смело.

Но домой не хотелось. Домой или к Юльке? Ромка гнал от себя этот вопрос. Куда же податься? К друзьям? Где они, друзья? Кому ты нужен, если беден и ничем не интересен даже самому себе? Да-да, надо что-то менять в жизни, делать какие-то телодвижения! А во имя чего? Семьи? Не вдохновляет. Во имя себя? Тем более. Ради дочери, Аськи? Смысла нет. Все равно не оценит, за что-нибудь осудит, упрекнет, плюнет на отца и выйдет замуж за какого-нибудь… Все дети такие, он сам, что ли, лучше? Он вообще для своего отца — убийца. А для мамы — предатель. Его-то кости срослись, а папу не вернешь. Мама сколько уж лет из-под бабки горшки выносит. У Ромки никогда не повернулся бы язык сказать, что они расплатились за собственную подлость, он понимает, то была вот такая любовь к сыну. Кретинская любовь… А бывает ли другая? Может, это вообще чувство изначально неполноценное, ненормальное, делающее людей или глупыми и смешными, или подлыми и страшными? И всегда приводящее к катастрофе. Куда ни глянь, всюду: сначала любовь, а потом из-за квартиры режут друг другу глотки; сначала любовь, потом патологическая ложь. Вот у них с Юлькой: сперва была любовь, еще какая, а теперь — такая пустота, хоть волком вой, и главное, что из пустоты нет никакого выхода.