Однажды в Америке - Гарри Грей

В ту же ночь я упаковал два чемодана и едва успел на последний рейс в Майами. Я позвонил Еве в Северную Каролину. Она взяла билет на следующий день. Я провел счастливейшее время в своей жизни: две недели купания, солнца, тихого блаженства и покоя.

Возвращаясь на север, я завез Еву домой. Я оставил ей пять тысяч долларов и сказал, чтобы она ничего не делала, пока не получит от меня известий. Я был в нерешительности. Я не знал, что мне делать — бросить все и уйти на покой или придумать что-нибудь другое.

Прибыв в Нью-Йорк, я оставил вещи в гостинице и поехал на такси прямо в «Райский сад». За стойкой стоял Шмули.

Я спросил:

— Где Макс?

Он удивился:

— Разве ты не знаешь, Лапша? Макси продал заведение мне.

— Я не знал, я был в Майами.

— Да, это видно по твоему загару, — заметил он.

Мы немного выпили, и я взял такси до «Толстяка Мо».

Я отпустил машину на углу Деланси и Бауери-стрит. Я по-прежнему не знал, что делать. Я быстро зашагал по Деланси-стрит, продолжая колебаться и спорить сам с собой. Я только что прибыл из страны мира, радости и чистоты, где все было пронизано свежестью и солнцем, где со мной находилась нежная, очаровательная, понимающая женщина, с которой я чувствовал себя полностью расслабленным.

Теперь я оказался на Деланси-стрит. Инстинктивно я весь напрягся. Я нащупал кнопку на ноже в кармане. Я бросал испытующие взгляды на всех прохожих. Я был насторожен и натянут, как струна. Я надвинул на глаза поля шляпы. Воротник моего плаща был поднят. Ко мне вернулся высокомерный и грозный вид. Я был Лапша Нож с Деланси-стрит.

Спорить с этим бесполезно. Я — Лапша. Это моя жизнь, и тут ничего не поделаешь. Я был как хищный зверь, которому на время захотелось стать ягненком и попрыгать на солнышке и по зеленой травке.

Я рассмеялся. Какой же я был шмак. Я вел себя как полный идиот. Думал, что смогу жить спокойной жизнью, в которой один день похож на другой. Но моя настоящая жизнь здесь. Незачем себя обманывать. Я должен жить тут, в Ист-Сайде, на зловонной и кишащей людьми Деланси-стрит. Не для меня теплое золотое солнце, чистый песок и ленивое безделье. Я принадлежу к другому миру.

Даже если бы я захотел его покинуть, разве эти люди приняли бы меня? Ни за что. Я заклеймен. Мы все заклеймены. Посмотрите, как они сторонятся, когда я прохожу мимо. Жмутся к другой стороне улицы. Освобождают мне дорогу. Они боятся. Они не верят мне. Они шепчутся у меня за спиной.

«Он был плохим парнем; он и сейчас плохой; он всегда будет плохим. Плохой, плохой, плохой. Это Лапша Нож с Деланси-стрит. С ним надо быть поосторожней. Он человек безнравственный. Он вор. Убийца».

Что толку возражать? К чертям все это. У меня есть то, что мне нужно. Нож в кармане, револьвер под мышкой и презрение ко всем и ко всему, что признает закон.

Я вошел к Толстяку Мо. Они играли в карты. Макс едва поднял на меня голову.

Он пробурчал:

— Значит, отпуск у тебя закончился.

В его тоне звучала насмешка. Я ничего не ответил. Косой приветствовал меня дружеским кивком.

Патси сказал: «Привет» — и улыбнулся.

Я сел за стол и налил себе виски. Я вытащил из ящика оселок и стал точить нож. Никто со мной не разговаривал.

Я посмотрел на Макса. Господи, что у него был за вид! Я никогда не видел его в таком скверном состоянии. Он держал карты дрожащими руками. Его щеки глубоко ввалились. Под глазами висели мешки. А его глаза — господи, они были красными от крови! Такая перемена за каких-то три недели! Он выглядел выжатым и истощенным до предела.

Макс прервал игру и в ярости швырнул свои карты через всю комнату.

— Чертова игра. — Он выпил один за другим два бокала. — Тут была куча проблем, — процедил Макс в мою сторону. — Где ты шлялся, черт тебя побери?

— А в чем дело? — Я продолжал точить нож.

— Контракты сыпались на нас без перерыва.

— Что за контракты?

— Нападения на грузы. Это стало просто эпидемией. Сейчас у нас новый контракт, мы ждем информации от водителя.

Я кивнул.

Макс продолжал:

— Кроме того, Синдикат потерял много своих лодок.

— Нападения?

— Нападения и таможни.

— Что ж, пусть этим занимается морская команда в Бруклине.

— У них дел выше головы, — сказал Патси.