Все мои женщины. Пробуждение - Януш Леон Вишневский

— Ты же спал, как усталый ангел, вот Лоренция и подумала, что гигиена может до утра подождать. Ноу стресс. Не буду мешать вашему разговору, только свежего воздуха тебе впущу, чтобы дышалось легко, — добавила она, подходя к окну.

Женщина тут же вскочила со стула и сказала по-английски, обращаясь к Лоренции:

— Нет-нет, я уже собиралась уходить.

Надевая плащ, она взглянула на Него, а потом наклонилась и легко коснулась Его руки. И быстрым шагом вышла из палаты.

— Грусть тебя какая-то объяла, Полонез. И глаза у тебя какие-то сильно красные и мокрые, — услышал Он тихий голос Лоренции.

— Сеньорита, что ушла, никогда тут у тебя не бывала. Какие-то она тебе неприятные воспоминания или новости принесла, да? — спросила она, подходя с баночками к подогревателю.

Откинувшись на изголовье постели, Он сжимал в руке прямоугольный конверт. В голове вертелись ее слова: «Потому что вы бы никогда не причинили ей боль, вы ее в этом убедили…»

— Она принесла мне новости, конечно, — ответил Он спокойным голосом, глядя на конверт. — Но они не печальные.

— В моей жизни есть вещи, о которых я не говорил даже сам с собой. Потому что так мне было удобнее, — продолжал Он. — Потому что я не хотел лишать себя хорошего мнения о самом себе. Правда о себе часто невыносима. Особенно когда ее не оспоришь. Как, например, температура. Мне пришла в голову гениально простая идея, что всегда ведь можно просто разбить термометр. И я разбил. Много термометров разбил. И что хуже всего — был совершенно уверен, что теперь уж точно никто не сможет определить настоящую температуру. В крайнем случае я мог строить какие-то предположения. А они для меня, математика, совсем иное, чем правда. К тому же, и это у же ни к логике, ни к математике никакого отношения не имеет, я полагал, что имею право на такое поведение. И когда у меня это право отбирали — я возмущался. Как каннибал, который протестует, что ему не дали бесплатного дантиста. Я был таким, Лори. Считал себя куда лучше, чем есть на самом деле. Несколько минут назад я узнал, что в эту мою лучшую версию некоторые верили, как в аксиому, которую не надо доказывать. И не могут даже предположить, что я вообще мог иметь версий больше, чем одну. Вот это и есть та новость, которую принесла мне эта сеньорита. Она, конечно, не веселая, но и не печальная.

Лоренция приковыляла к Нему с банкой в руке. Присела на край постели, положила банку с крышкой на одеяло и обеими руками убрала Ему волосы со лба.

— Утром я тебя побрею, Полонез. После ванны. Потому что ты уж больно зарос. Начинаешь выглядеть как монах на диете. Сесилька мне звонила и спрашивала, не разрешаю ли я тебе пользоваться компьютером. Просила меня, чтобы я не разрешала, потому что это ее компьютер, и тебя просила держать от него подальше. Завтра сама тебе все расскажет, — сказала она.

Она начала Его кормить. Всовывала Ему ложку в рот и терпеливо ждала, пока Он языком медленно слижет провернутое мясо.

— А ты мне объяснишь, Полонез, что такое аксиома? Потому что старая Лоренция ведь о ней и не слышала, — попросила она вдруг.

Он посмотрел на нее и улыбнулся. Искал в памяти подходящие слова, которыми ей можно было объяснить понятие «аксиома». И вдруг услышал странный звук, долетающий с улицы. Лоренция сунула Ему в руку банку и торопливо подошла к окну. Он понял, что это шумит вертолет. А через минуту Он услышал ее шаги в коридоре.

«Может, это и есть аксиома», — подумал Он.