Домик в Армагеддоне - Денис Гуцко

Надя остановилась, вопросительно глядя на Фиму.

– Надь, да ну его. Сами как-нибудь.

– Фима, ты же совершенно не разбираешься в людях, – зашипела она. – Я твоего раненого засняла крупным планом. Не знаю, что он тебе наговорил, но он хороший. Стопудово.

Убежала к микроавтобусу.

Ничего не оставалось, как поспешить за ней следом. Тем более, решил Фима, мужик всё равно откажет. Лишь бы не нагрубил.

– Я домой еду, в Солнечный, – бурчал «раненый», когда Фима подошёл. – Максимум могу вас до автовокзала подбросить.

– Вот и отлично, – сказала Надя. – Просто идеально.

То есть как – «идеально»?! Фима даже хохотнул тихонько. Вернуться в Солнечный? «А, делай как хочешь», – решил.

Уселись на передние сиденья. Тесновато. Фима с краю.

– Костя Крицын, – представился человек, глядя перед собой. – А вас, молодые люди, как величать?

– Нас величать Надей и Фимой, – за двоих ответила Надя.

Весело ей. Затащила – неизвестно ещё, как всё обернётся с этим солнечногорцем. Наверняка будет сейчас грузить, придётся как-то реагировать.

Микроавтобус разгонялся, низко порыкивая двигателем. В свете фар белой ниткой по асфальту застрочила дорожная разметка. Далеко в темноте по невидимому бугорку ползли светлячки: там новенькая эстакада, выводящая на федеральную трассу. Сейчас бы туда, к эстакаде. Заложить, не снижая скорости, вираж и – в Москву, в столицу, – туда, где решается всё, туда, откуда растекается по земле русская жизнь.

Они свернут к Солнечному возле газотурбинной станции.

Этот Костя Крицын, почувствовал вдруг Фима, хоть и звучит его имя с каким-то оружейным скрежетом, и в самом деле неопасен. Настроен враждебно, да. Но неопасен. Обрюзг душой, как все они, творцы потребительского бума. Дурацкое радио с шутками, отловленными в трусах, дурацкие липкие кожаные сиденья.

– Да, липнет, – сказал Костя. – Чехлы нужны. Так-то убойно смотрится, но липнет.

Поняв, что знает про Костю главное, Фима уткнулся в окно: дальше неинтересно.

За приспущенным стеклом чёрным атласным знаменем, расписанным то частоколом деревьев, то ромбами пшеничных полей, трепетала летняя ночь. Светлячки фар вдалеке погасли. Исчезла, как и не было, эстакада. Одна тут дорога – в Солнечный, налево от газотурбинки.

– А вы так поздно, – Надя, кажется, пыталась его разговорить.

– А вы? – отозвался Костя.

– Мы тоже. Припозднились. По делам вот ездили, ночь застала.

– Вот-вот, я тоже по делам. В Любореченск мотался, на малярку, – усмехнувшись чему-то, сказал Костя. – Прождал до ночи, пока краску везли, а там цвета подходящего не оказалось. Зря обнадёжили, дармоеды.

Замолчали.

В последнее время, сталкиваясь вплотную с такими, как Костя Крицын, Фима чувствует себя разгорячённой ищейкой, в чехарде леса заметившей наконец зверя. Вот: это они, такие, как Костя Крицын, превращают жизнь – в жижу. Ворчащие, вопящие, от упрямства ослепшие, посмеивающиеся злобно, с чужих голосов, боящиеся самых невероятных небылиц: теократии, дыб, ям тюремных, не верящие в искренность стяжников, священства, не верящие ни во что, кроме добротного дивана.

– Так внутри ведь торгуют, – услышал Фима.

Ну вот, началось. О вере заговорили.

Любят они порассуждать. Любят порассуждать о том, правильную ли веру им предлагают, нет ли где подвоха? Верно про них сказано: стоят себе на бережку, умники, поглядывают на тех, кто решился реку переплыть – доплывут ли, утонут ли. Сами не поплывут никогда, боятся.

Стволы. Обочина. Алюминиевая лента ограждения. Поля. Снова стволы. Там всё ясно – в тёмном мире снаружи. Там нет человека. Там Бог и порядок. И ничего больше – пока человек смотрит туда из окна проезжающей машины.

«Форд» притормозил на повороте. Встал, мигая оранжевым поворотником деревьям да кустам, столпившимся вокруг перекрёстка. Костя поглядел в боковое зеркало, включил первую, и они съехали с трассы.

– Костя, – Надя замялась, будто подбирая слова. – Это, конечно, наглость с моей стороны. Но… в общем, вы не могли бы нас пустить переночевать? Мы можем заплатить.

Костя ёкнул от неожиданности, даже скорость сбавил.

– Не слушай её, она приболела, – буркнул Ефим.