Министерство наивысшего счастья - Арундати Рой

Я все еще здесь. Должно быть, вы и сами уже догадались, что я так и не добрался до реабилитационного центра. Почти полгода — с переменным успехом — длился запой, начавшийся, когда я приехал сюда. Однако сейчас я трезв — хочу подчеркнуть, пока трезв. Вероятно, так будет честнее. Почти год я особо не притрагиваюсь к спиртному, но поезд уже ушел. Меня уволили со службы. Читра меня бросила. Рабия и Аня со мной не общаются. Странно, но это не сделало меня настолько несчастным, как я опасался. Я научился получать радость от одиночества.

Последние несколько месяцев я веду жизнь затворника. Я перестал быть запойным пьяницей и стал запойным читателем. Я решил прочитать все бумаги, все до последней строчки — каждый документ, каждый рапорт, каждое письмо, просмотреть каждое видео, прочесть все заметки и исследовать все фотографии, найденные мною в квартире. Думаю, вы скажете, что это иное проявление личности, склонной к наркотической зависимости. Я согласен, хотя хочу уточнить, что под зависимостью я понимаю исключительную целеустремленность в сочетании с острым чувством вины и запоздалым, бесполезным раскаянием. Одолев весь этот странный, хаотичный архив, я попытался утихомирить свой зуд, внеся в документы логику и порядок. Наверное, это тоже можно считать дальнейшим погружением в зависимость. Как бы то ни было, я разложил все папки и фотографии в надлежащем порядке, собрал их в коробки и аккуратно их запечатал, чтобы, если придет Тило, отдать ей все это со спокойной душой. Я снял доску с заметками и фотографиями со стены и упаковал их так, чтобы она смогла восстановить доску в том же виде, в каком она здесь находилась. Я говорю об этом, чтобы вы поняли, что я поселился наконец в собственном доме. Теперь в этой квартире живу я, я сам. Идти мне больше некуда. В основном я живу на те деньги, что мне платят жильцы, арендующие квартиры на первом и втором этажах. Тило продолжает переводить деньги на мой счет, но я верну их ей, когда (если) снова ее увижу.

Должен сознаться, что мое дотошное чтение изменило мои взгляды на Кашмир. Вы можете возразить, что это очень дешевая и удобная позиция — вроде позиции генералов, которые всю жизнь ведут войны, а выйдя в отставку, вдруг становятся благочестивыми миролюбцами и противниками гонки вооружений. Единственная разница между мной и ими заключается в том, что я держу мое мнение при себе. Правда, это нелегко мне дается. Если бы я захотел, если бы я правильно распорядился моими козырными картами, то, вероятно, смог бы превратить их в серьезный капитал. Выйдя из подполья, я смог бы поднять нешуточную политическую бурю, потому что по новостям могу судить, что Кашмир после нескольких лет обманчивого затишья снова готов взорваться.

Из того, что я вижу, могу заключить, что теперь уже не силы безопасности и армия нападают на людей. Теперь все происходит наоборот. Люди — обычные люди, а не повстанцы, не боевики — нападают на солдат и сотрудников сил безопасности. Дети с камнями в руках наводят страх на солдат с автоматами; крестьяне, вооруженные дубинами и лопатами, очищают от солдат горные склоны и сметают с лица земли армейские лагеря. Если солдаты открывают огонь и убивают людей, то это приводит лишь к новым, еще более мощным, протестам. Полувоенные организации начали применять пневматическое оружие — оно ослепляет людей, но это лучше убийства, как я полагаю. Правда, в глазах общественного мнения такое оружие, пожалуй, даже хуже. Мир привык к горам трупов. Но он не привык к виду сотен ослепленных живых людей. Простите за грубость, но вы и сами можете оценить привлекательность такого зрелища. Но и это не действует. Мальчики, потерявшие один глаз, снова выходят на улицы, рискуя вторым. Что можно поделать с такой поистине всенародной яростью?