Остров. Тайна Софии - Виктория Хислоп

Алексис ехала обратно в Ираклион. Было уже четыре часа, и если она хотела добраться до города к семи, то следовало поторопиться: паром отправлялся в восемь, а она еще должна была вернуть машину в пункт проката.

Автомобиль нес ее по гладкому прибрежному шоссе, из любой точки которого открывался превосходный вид на море, и постепенно настроение девушки улучшалось. Слева от дороги все тонуло в оттенках голубого цвета – лазурное море, насыщенная синева неба… И почему синий цвет считается цветом грусти? Яркое небо и поблескивающая вода превосходно сочетались с безудержной радостью и ощущением полета, которые охватили Алексис.

Она опустила стекла, и в салон врывался теплый ветер. Волосы Алексис темным облаком развевались за спиной, а она во весь голос подпевала «Кареглазой девчонке», которая звучала в разбитых динамиках дешевого магнитофона. Как же эту кассету Ван Моррисона не любил Эд!

Эта замечательная поездка длилась немногим больше двух часов, и боязнь опоздать на паром заставляла Алексис постоянно жать на педаль газа. И с каждым километром шоссе она оставляла позади еще один кусочек прошлого.

Времени не было совсем. Сдерживая раздражение от медлительности приемщика, она торопливо сдала машину в пункт проката, купила билет на паром и зашла на трап, который вел на нижние палубы корабля. Девушка была уже знакома с резкими запахами, которые встречали пассажиров греческих паромов, но знала, что через час-другой она привыкнет. На паром до сих пор заезжали машины, грузили какие-то коробки, а еще тут стояли суета и крик, создаваемые группами темноволосых мужчин, покрикивающих друг на друга на языке, незнание которого смущало Алексис за эти дни не раз. Но вряд ли она могла сейчас услышать что-то более полезное, чем греческие ругательства. Завидев дверь с надписью «Пассажирский салон», девушка облегченно вздохнула.

Где-то на этом судне была ее мать. Алексис обнаружила две каюты – одна для курильщиков, другая, полупустая по сравнению с первой, для некурящих. Во второй каюте расположилась стайка американских студентов, а в первой сидело несколько семейных компаний, возвращающихся на континент после того, как погостили у родственников на Крите. В каюте царил неумолчный гам, и могло показаться, что эти люди ругаются из-за чего-то, хотя на самом деле они, вероятно, просто решали, перекусить сейчас или попозже. Обежав каюту глазами и не увидев мать, Алексис поднялась на верхнюю палубу.

В дальнем ее конце, ближе к носу парома, сидела едва различимая на фоне полутемного неба София. У ее ног стояла дорожная сумка, а она всматривалась в мерцающие огни Ираклиона и сводчатые стены огромной крепости, охранявшей вход в гавань. Эта громада была построена еще в шестнадцатом столетии, но сохранилась так хорошо, что казалась делом рук современных архитекторов и строителей.

По сравнению со вчерашним днем их роли поменялись: теперь настала очередь Софии удивиться неожиданному появлению дочери.

– Алексис? Что ты здесь делаешь? – воскликнула она. – А я думала, что ты вернулась в Ханью.

– Я была там.

– Тогда как ты очутилась здесь? И где Эд?

– В Ханье. Мы расстались.

Все было понятно и так, но Алексис хотелось поговорить.

– Между нами все кончено, – начала она. – Я поняла, что эти отношения ведут в тупик, что в них слишком мало чувства. Когда Фотини рассказывала о твоих родных и о том, что им пришлось пережить, больше всего меня поразило то, как сильно они любили друг друга. Их любовь выдерживала горе и радости – и разлучить их могла лишь смерть… Я поняла, что не испытываю ничего подобного к Эду – и не буду испытывать ни через двадцать, ни через десять лет.

Много лет назад София практически вычеркнула из своей жизни приемных родителей и места, в которых прошло ее детство, но теперь она наконец могла смотреть на прошлое без предубеждения. Дочь заставила ее взглянуть на родственников как на действующих лиц некой драмы, и там, где ей всегда виделись унижения, постыдная болезнь и предательство, вдруг обнаружились героизм, любовь и всепобеждающая страсть.

Никаких тайн больше не было, раны прошлого отныне не скрывались под толстым слоем грима, и можно было надеяться, что они наконец заживут. События последнего дня показали Софии, что прошлого незачем стыдиться – как незачем было скрывать боль, которая таилась в ее сердце двадцать пять лет. По ее щекам заструились слезы облегчения.

Неуклюжий паром выполз из гавани и, заревев, двинулся в тихую южную ночь, а Алексис с Софией все стояли у перил, подставляя лица прохладному ночному ветерку. Держась за руки, они до тех пор вглядывались в чернильно-черную воду, пока огни Крита не растворились вдали.