Центр тяжести - Алексей Поляринов

Утром второго дня я открыл глаза, в кресле напротив кровати сидела мама, в руках – тетрадка, пишет, черкает что-то в ней карандашом.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, с трудом разлепив губы.

– Сегодня я твоя сиделка.

– А где Оля?

– Повезла Леву в школу, потом на работу. Ты сам как?

Я прислушался к своему телу, к своим ощущениям.

– Мигрень прошла. А во рту как будто кошачий лоток, который не чистили месяц.

Она принесла мне стакан воды, зубную пасту и кастрюлю. Я прополоскал рот, стало полегче.

– Что пишешь? – спросил я.

– Книгу.

– Ту самую?

– Ага. О двух мальчиках, которые ищут пропавшее озеро.

– Отличный замысел, я считаю. И как идет?

– Плохо. У меня нет концовки.

* * *

Они втроем – Оля, мама и Грек – по очереди дежурили у моей постели до тех пор, пока я не начал «подавать признаки жизни».

Еще через неделю я уже мог вставать с постели, ходить, правда, было тяжело, и Грек привез мне трость.

Лева добавлял проблем: пока я был дома, больной, заставить его делать что-либо было невозможно, он хотел сидеть со мной и лечить меня своим присутствием, поэтому каждый вечер Грек приезжал, чтобы «выгулять» меня. Только выпроводив меня из дома, Оля могла заставить Леву сесть за стол и взяться за уроки.

Обычно мы гуляли в центре, но в тот день центр был полностью перекрыт – репетиция Парада Победы. Танки месили асфальт на Тверской, и Грек повез меня на Фрунзенскую набережную, и мы гуляли там, или, точнее, передвигались от одной лавочки к другой, в основном молча, лишь иногда, если у меня были силы или желание, общались. Над головами у нас то и дело пролетали истребители, и Грек матерился, провожая их взглядом.

– У меня от этого звука сердце лопается, – говорил он. – Плохие воспоминания. Самое страшное во всех этих «праздниках Победы» в том, что со временем из них выветривается содержание. Как Хэллоуин – сегодня уже толком никто не помнит, почему все наряжаются в костюмы чудовищ и обжираются сладким. У праздника больше нет содержания, только форма. И с Днем Победы, – хоть и больно это признавать, – будет так же: с каждым годом содержания будет все меньше, а формы все больше. Лет через десять-двадцать, а может, и раньше, когда умрет последний свидетель событий, по улицам в мае все еще будут ездить танки, а люди будут наряжаться в «солдат», покупать себе игрушечные автоматы и петь песни про Катюшу, но спроси у них, что такое «Курская дуга» – на тебя наорут и попросят не портить праздник. Что? Думаешь, нагнетаю? Что ж, тогда скажи мне, как елка и бородатый дед в красной рясе связаны с рождением Христа?

Мне нечего было ответить, и несколько минут мы шли в молчании. В последнее время Грек развлекался тем, что фотографировал граффити на улицах и каждый вечер показывал мне фото.

– Вот смотри, вчера заснял.

На фото – три трафаретные надписи на кирпичной стене.

ЭКОНОМИКА ДОЛЖНА БЫТЬ ЭКОНОМНОЙ

ОБЩЕСТВО ДОЛЖНО БЫТЬ ОБЩИМ

СТРАНА ДОЛЖНА БЫТЬ СТРАННОЙ

Или еще – вот:

ПЕЧЕНЬ – РУССКИЙ НАРОДНЫЙ ОРГАН

И ниже – приписка, вопрос, от руки, баллончиком:

ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫЙ ИЛИ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ?

И еще ниже – снова трафаретом – ответ:

ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫЙ^[12]

– Я собираю их для истории, – говорил Грек. – Когда-нибудь все это закончится, и я напишу книгу.

Во время одной из таких прогулок я оступился и чуть не упал, Грек подхватил меня, я повис на нем, вцепившись в ворот его пальто, потом оперся на плечо и почувствовал – что это?

– Грек?

– Да?

– Что у тебя под пальто?

– Ничего. В смысле одежда всякая. А что?

Я протянул руку, но он отступил, не дал мне коснуться себя. Минуту мы смотрели друг на друга.

– Это бронежилет?

Он молчал.

– Зачем тебе бронежилет?

Молчание.

– Отвечай.

Он вздохнул, поморщился.

– Просто паранойя. Я ведь был военным корреспондентом, помнишь-нет?

Я смотрел на него, разглядывал его лицо.

– Грек.

Молчание.

– Грек, твою мать! Будешь молчать, я въебу тебе вот этой вот тростью по башке. Зачем тебе бронежилет? Говори.

Он сглотнул и улыбнулся – улыбка вымученная, натянутая.

– Есть кое-какие проблемы. Но ничего серьезного. Это, – он хлопнул себя по груди, – просто перестраховка.

Я замахнулся тростью. Грек поднял руки.

– Не надо!

– Тогда говори.

– На нас давят.

– На кого «на нас»? И кто давит?

– На «Осмос». Мы потеряли инвесторов. Их заставили уйти. Но! Я спасаю журнал – всеми возможными способами.

– И что это за «способы»?

Мимо бежала группа спортсменов в яркой форме. Один из них замедлился, когда увидел, как я замахиваюсь тростью.

– Э, мужики, все нормально?

– Да, все отлично, спасибо, – сказал Грек. – Это мой брат, он болен.

Я опустил трость.

Когда бдительный бегун был уже достаточно далеко, Грек продолжил:

– Я видел того мужика.

– Какого мужика?

– Помнишь, я рассказывал, что, когда ездил в Гонконг и искал пансионат, из которого предположительно сбежал Боткин, на меня напали? Так вот, я видел одного из нападавших. Здесь. В Москве.

– Уверен?

– Неа. Я уже ни в чем не уверен. Если нас прессуют за то, что мы начали копать историю про двойников, – то это… это… – Он пожал плечами и вздохнул.

У меня закружилась голова, я дошел до скамейки и медленно, как больной артритом старик, опустился на нее. Сидел, склонившись вперед, и смотрел в асфальт. Рядом сел Грек.

– Помнишь, мы в детстве искали пропавшее Третье озеро?

– М-м-м?

– В последнее время часто думаю о нем. Об озере. Вот бы туда сейчас вернуться. Во времена, когда все было просто и мне было так скучно, что приходилось самому придумывать себе занятия и искать пропавшие озера. И главное – там, в Рассвете, мне не нужно было ходить в бронежилете.

Я посмотрел на него и понял: еще чуть-чуть, и разрыдается. Меня это выбило из колеи – я-то ведь думал, что он тверд как камень, что им не сломить его. Но он сидел там рядом со мной на лавочке и дрожал.