Про Бабаку Косточкину-2 - Анна Никольская

— Па-па! Па-па!

Я поспешил ретироваться. Но многодетная мать бросилась за мной. Ей явно чего-то от меня было надо. Уж не самого ли меня? — ужаснулся я, скрываясь за дверьми туалета для мальчиков.

Странно, раньше в нашей квартире был совмещенный санузел.

В туалете было пусто и пахло лавандовым освежителем воздуха. Я облегченно вздохнул, открывая кран и подставляя руки под теплую воду. Мои синие руки, мои синие…

— Не переживай так, Костя, — услышал я и вздрогнул.

Я почему-то решил, что в туалете никого, кроме меня, больше не было.

Я огляделся — точно: никого больше не было.

— Ты в зеркало посмотри.

Я посмотрел. В зеркале был Фома Фомич.

— Нет-нет, я Зазеркальский, — сконфузился Зазеркальский в зеркале.

— А-а-а… — я не стал скрывать разочарования.

— У тебя все нормально?

— Да, вроде бы… — мне не хотелось вдаваться в подробности с отражением Фомы Фомича.

— Ну, я тогда пошел? А то извиняющимся тоном сказал Зазеркальский.

— Стой! Раз ты здесь, знач и Фома Фомич тоже?

— Был. По маленькой нужде. Но сейчас он ушел к гостям. Ты извини, мне тоже туда надо. Не обижайся, ладно?

— Ну, о чем ты, — ответил я, закручивая кран.

Выходит, Фома все-таки здесь!

Выходит, что я его все-таки нашел?

Нашел, да не совсем!

Я бросился к выходу, за Зазеркальским, но дорогу мне преградили Головорезы Зайцевы.

Я это сразу понял — по запаху, хотя так бы их не узнал.

Головорезы выглядели… гм-гм… как бы это точнее выразиться? Совсем не по-головорезовски. Напомаженные усики, набриолиненные проборчики, наутюженные костюмы. Не Головорезы, а картинка!

— Вы что, тоже теперь больше не Головорезы? — спросил я.

— Тоже! Тоже! — радостно закивали Зайцевы.

— Я так и знал.

Казалось, что все соседи, которые самым возмутительным образом собрались в моей квартире и что-то там непонятное праздновали, ступили в одночасье на путь истинный и были теперь абсолютно счастливы! Абсолютно — вы только подумайте!

Все, кроме меня. Я чувствовал себя лишним на этом празднике жизни, в своей собственной квартире.

— Только вы уж, пожалуйста, — попросил я Зайцевых, — на старую дорожку не ступайте.

— Мы не ступим! — стали заверять меня Зайцевы. — Не ступим! Нет!

— Ну и молодцы, — я по-отечески похлопал бывших головорезов по плечу и вышел из туалета.

По коридору шли парами Синие.

Правда, они были уже не совсем синие — я был гораздо синее их. Они дружески мне улыбнулись и прошли мимо.

— Вы что же, больше не Синие? — уточнил я, заранее зная ответ.

— Нет.

— Ясно.

— А мы тоже больше сатирических куплетов не поем, — сказали Пончик и Горячий Шоколад, которые бежали вприпрыжку следом за Синими. — Мы завязали.

— А что вы теперь поете?

— Ничего. Мы завязали.

— Правильно, — согласился я.

Их пение мне никогда не нравилось.

Я решил вернуться в свою комнату, то есть в бальный зал. Фома Фомич наверняка там.

По пути мне встретилась старуха Буренкина. На поводке она вела корову, которая, в свою очередь, на поводке вела собаку породы сеттер, которая, в свою очередь, на поводке вела хомяка неизвестной породы. Все четверо радужно улыбались и были, казалось, тоже безмерно счастливы.

Потом я встретил семью Коли Полтергейстова, вокруг которой больше не было рамы. Без рамы вели себя непринужденно: кусали друг друга за фруктовые носы, щипали за яблочные щеки и тоже казались ужасно веселыми. Я даже им чуть-чуть позавидовал.

Следующим мне повстречался господин Вонючка, которого я сразу не узнал.

Он был совсем не таким противным, как представлялся из мусоропровода и каким я сам себе его представлял. Мы перекинулись парой дружеских фраз и расстались приятелями. Он пообещал мне никого не надувать в города, а я снова пообещал раз в неделю приносить ему голубцы.

Уже на пороге зала мне встретился Человек-Кактус под руку со Старушкой. На ней было элегантное белое платье, которое чертовски ее молодило, а на голове — рыжий сиамский кот. Мы обменялись светскими любезностями, а после Человек-Кактус долго благодарил меня за то, что он больше не одинок.

— В апреле у нас с Алисой свадьба, — краснея, сказал Человек-Кактус.

— Примите мои искренние поздравления, — я был очень рад за этого, в общем-то, неплохого кактусообразного человека.

Я поспешил дальше.

Но чем больше я спешил, тем сильнее опаздывал. Когда я спрашивал у своих незваных гостей, не видели ли они Фому Фомича, мне неизменно отвечали:

— Он только что был здесь.

Или:

— Он на минуточку отлучился.

И еще такое:

— Через мгновение он будет перед вами.

Я бродил по переполненному залу — кругами, квадратами, прямоугольниками. Я прочесал его вдоль и поперек. Я шел в поисках Фомы Фомича, и мне казалось, что я иду уже даже не триста лет, а всю тысячу или пятьсот тысяч лет.

За эти годы Фома Фомич Флорентийский, мой Страж и горе мое луковое, стал для меня уже не рыжим хомяком с прокушенным ухом и родинкой на носу, а Птицей Счастья Завтрашнего Дня — как в старой-престарой песне. Птицей Счастья, на погоню за которой я растратил такую короткую и такую длинную-длинную-длинную жизнь.

У меня болела и кружилась голова. Фигуры и лица вокруг слились в большую лепешку, и эта лепешка кружилась вместе с моей головой в каком-то глупом танце. Она глупо улыбалась и глупым голосом говорила:

— А у нас теперь все хорошо, спасибо! У нас все очень хорошо, спасибо! Все просто замечательно, спасибо! Великолепно, спасибо!

— Тик-так, тик-так, — тикали рядом с ухом невидимые часы. — Тик-так, тик-так…