Про Бабаку Косточкину - Анна Никольская

— Не язык, а нос, — поправляю я.

— Зачем нос рвать, когда язык как помело? — недоумевает бабушка.

— А на Руси в Средние века языки за сквернословие отрывали, — Бабака говорит. — Щипцами. Прямо с корнем.

— Святые мученики! Какие ты страсти, Бабака, рассказываешь!

— А вот в Японии, например, в самурайской среде практикуется уход из жизни посредством харакири, — не унимается Бабака.

— Я тебе покажу харакири-маракири! — Баба Моня кулаками как затрясёт. — Не слушай её, Костя! Лучше по сторонам гляди — красота-то какая!

Я гляжу по сторонам, но никакой особенной красоты не замечаю. Хвойный лес, сугробы все в иголках; льдом подёрнутые. Сделаешь шаг в сторону с тропинки, по пояс хрусть! — и утонешь.

Вот летом совсем другой коленкор, как выражается папа. Разные грибы — подосиновики там, подберёзовики, всякие волнушки, грузди. Ягоды тоже — костяника, земляника, черника с брусникою. Ляжешь, бывало, в черничник, в самую его сердцевину, на живот, ногами в воздухе болтаешь, ягоды с кустиков рвёшь, складываешь в рот. Или лучше на травинку нанизывать: черника, земляника, черника, земляника, черника, земляника — получаются маме бусики.

А сейчас разве поваляешься в лесу? Поди попробуй — только попу отморозишь, даром что весна! Одно хорошо — комаров нет. И чего мы сюда пришли, спрашивается?

— Баб, долго ещё?

Баба Моня сурово вышагивает впереди.

Не бабушка, а каменный Командор какой-то!

И Бабака не отстаёт. Баба Моня для неё авторитет и пример для подражания. Всего неделю живём в деревне, а Бабака уже научилась и поросят кормить, и Бурёнку доить, и бельё полоскать в ручье. Бабушка щи с квашеной капустой научила её варить и рыжики солить в кадушке. А Бабака в свою очередь устроила вечер японской кухни. Показала бабе, как роллы надо крутить. Вместо васаби, правда, у нас была горчица — бабы-Монина, ядрёная, а вместо угря — копчёный лещ. С бабой Моней после этого случился гастрономический шок. Помню, она сказала:

— Всю жизнь в Калистратихе прожила, про Японию знать не знала, ведать не ведала. А тапереча тянет меня в страну иероглифов, небоскрёбов и железобетонных конструкций — мочи нет!

Она даже хокку по ночам начала сочинять:

Снежную тропу,

Валенки, дорогу проложу

Будущих следов.

Ну, и так далее… А Бабаке подарила своё фиолетовое пальто. И вожжи, которые остались от дедушки. Он был конюхом. А ещё съездила в райцентр (деда Дима, почтальон, подбросил, у него мотоцикл с люлькой), сняла деньги со сберкнижки, которые откладывала на похороны, и купила себе, не поверите, ноутбук!

А деда Дима договорился в сельсовете, и бабушке в избушку провели безлимитный Интернет — как ударнику коммунистического труда. Она сорок пять лет в колхозе служила агрономом-селекционером верой и правдой. Вывела новый сорт сибирских огурцов, морозостойких, с пупырышками. Такой огурец в минус тридцать пять начинает почковаться и даёт такой приятный цвет, изумрудный. Её потом звали в Москву, в Институт общей генетики имени Вавилова. Но баба Моня из Калистратихи ни-ни. В Барнауле и то была всего один раз — на мой день рождения.

— Баб, мы скоро придём? — спрашиваю. — Ноги промокли.

— Надо было дедовы валенки надевать. Ишь, в кроссовки вырядился!

— Они японские, непромокаемые.

— Непромокаемые, а промокли. Ширпотреб тайваньский!

Баба Моня быстро освоила Интернет. Её кругозор рос на глазах. Как на дрожжах — даже удивительно. Недаром она ночи напролёт штудировала Всемирную паутину. Особенно интересовала её Япония.

— Эх, жаль, нет у меня клавиатуры с иероглифами! — вздыхала бабушка. — Там в ихних японских блогах о таких делах пишут, о таких делах! На днях селекционеры из префектуры Айти вырастили кубические дыни!

Мы с Бабакой только диву давались. Приехали в Калистратиху проникнуться деревенским укладом, приобщиться к фольклору, так сказать, а на деле выходит наоборот. Бабу Моню сбили с панталыку, сделали интернет-зависимой.

Она вдруг как закричит страшным шёпотом:

— Стой, раз-два!

Мы с Бабакой встали как вкопанные, на бабушку глядим, вокруг озираемся.

— Вы только тихо, не спугните их, — шепчет.

— Кого, бабушка?

— Их, родименьких, подсугробничков!

— Подсугробничков?

— Они ещё совсем маленькие, боязливые, но шустрые бестии. На солнышко вылезут спинки погреть, шёрстку проветрить.

Мне вдруг стало страшно за бабушку. Может, думаю, пересидела в Интернете? Может, у неё развились галлюцинации на фоне глазного перенапряжения? Или с непривычки?

Но потом я выглянул из-за куста на полянку и вижу: правда, из-под снега торчат какие-то нежно-фиолетовые мохнатые цветочки.

На подснежники вроде похожи, только шевелятся. Ничего себе!

Тут они нас с бабой Моней заприметили. Листиками замахали, улыбаются во весь рот — зовут к себе.

— Я тут постою, — говорю.

Я что-то застеснялся.

— Пойдём, неудобно. — Бабака тянет меня за рукав.

А баба Моня среди этих подсугробников сама прямо расцвела вся. К каждому персонально подходит, гладит по головке, сухарик в лапку суёт, словечко доброе шепчет. И Бабака не отстаёт от неё в дарёном фиолетовом пальто.

А подсугробники-то, подсугробники! Как увидали пальто, все к Бабаке кинулись вприпрыжку. Влезли ей на нос, свесили стебельки, за ушами чешут Бабаку, а та и рада-радешенька! Прямо какой-то детсад устроили.

— Бабушка, — говорю, — как ты всё это объяснишь?

— Я, Костик, дай Бог памяти, ещё в 56-м году вывела подсугробники на производственной базе нашего колхоза. Шесть лет с ними, родимыми, маялась, ото всех держала в секрете. Мы ж тогда морозостойкие сорта кукурузы и брюквы выводили. А цветы в ту лихую годину не нужны были никому. Кроме меня. А они погляди какие хорошенькие! А сообразительные! Всю таблицу умножения наизусть знают и кириллический алфавит.