После тебя - Джоджо Мойес

– Но вы ведь всего не знаете. Я не могу уехать прямо сейчас. Мне еще надо разобраться с Лили.

– С дочерью твоего бывшего работодателя? – нахмурился Джейк.

– Он был для меня больше, чем просто работодатель. Но да.

– Луиза, а у нее что, нет собственной семьи? – участливо спросила Дафна.

– Есть, но все очень запутанно.

Члены нашей группы удивленно переглянулись.

И тут Марк, положив блокнот на колени, решил окончательно добить меня сакраментальным вопросом:

– Луиза, скажи, как ты думаешь, ты хоть что-нибудь вынесла из наших занятий?

Я получила посылку из Нью-Йорка: пачку документов, с иммиграционными и медицинскими формами, к которой был прикреплен лист кремовой почтовой бумаги с официальным приглашением мистера Леонарда М. Гупника на работу в его семье. Запершись в ванной, я прочла письмо, потом перечитала его еще раз, перевела зарплату в фунты, грустно вздохнула и дала себе обещание не проверять адрес мистера Гупника в «Гугле».

После того как я набрала адрес в «Гугле», мне с трудом удалось преодолеть острое желание лечь на пол в позе эмбриона. Но я взяла себя в руки, выпрямилась, спустила воду в унитазе (на случай, если у Лили возникнут вопросы, почему я застряла в ванной), отнесла бумаги в спальню и засунула в выдвижной ящик кровати, твердо обещав себе о них забыть.

В тот вечер Лили постучалась ко мне незадолго до полуночи.

Можно мне остаться у тебя? Мне совсем не хочется возвращаться к маме.

Конечно, живи у меня сколько хочешь.

Она легла с другого края кровати, свернувшись калачиком. Когда она заснула, я накрыла ее одеялом.

Дочь Уилла нуждалась во мне. Все было просто как дважды два. И что бы там ни говорила моя сестра, я была ему должна. И только так я могла доказать, что я все же не совсем никчемная. И могу что-то для него сделать.

А конверт из Нью-Йорка свидетельствовал о том, что я к тому же способна получить достойную работу. И это уже прогресс. У меня появились друзья и даже кто-то вроде бойфренда. И это тоже прогресс.

Я не отвечала на звонки Натана и удаляла его голосовые сообщения. Еще день-два – и я все ему объясню. Что ж, это еще, конечно, не настоящий план, но, по крайней мере, руководство к действию.

Сэм собирался прийти во вторник. В семь он отправил сообщение, что задержится. Еще одно – в четверть девятого, где писал, что не знает, когда появится. Весь день я была как на иголках, борясь с приступами уныния из-за отсутствия работы, с тревогами по поводу оплаты счетов и тяжелыми мыслями на тему, каково это – целый день сидеть взаперти в квартире с человеком, которому некуда идти и которого я, в свою очередь, не хотела оставлять в одиночестве. В половине десятого зазвонил домофон. Это был Сэм, все еще в униформе. Я впустила его в дом и вышла ему навстречу в коридор. Наконец Сэм появился на лестничной площадке и, понурившись, направился ко мне. Его лицо было землистым от усталости, от него исходила какая-то странная, тревожная энергия.

– А я уж думала, ты никогда не придешь. Что случилось? Ты в порядке?

– Меня вызывали на дисциплинарную комиссию.

– Что?!

– Другая бригада заметила нашу «скорую» возле твоего дома в тот день, когда мы встречались с Гарсайдом. И доложила начальству. И я не смог толком объяснить, почему мы отклонились от запланированного маршрута.

– Ну и чем все закончилось?

– Я наврал, будто кто-то там выбежал нам навстречу и попросил о помощи. А в результате оказалось, что все это розыгрыш. Слава богу, Донна меня прикрыла. Но они не слишком довольны.

– Надеюсь, все не так страшно, да?

– К тому же медсестра из регистратуры отделения экстренной медицинской помощи, как оказалось, спросила Лили, откуда та меня знает. И Лили ответила, что я однажды подвозил ее домой от ночного клуба.

Я в ужасе прижала руку ко рту:

– И что все это может значить?

– Пока меня поддерживает профсоюз. Но если они нароют какой-нибудь компромат, меня уволят. Или еще хуже. – У него на лбу залегла глубокая морщина, которой я раньше не замечала.

– Сэм, это все из-за нас. Прости.

– Откуда ей было знать, – покачал головой Сэм.

Я собиралась сделать шаг навстречу, обнять Сэма, уткнуться ему в грудь. Но что-то меня удержало: неожиданное, непрошеное воспоминание об Уилле, отворачивающемся в сторону, несчастном и замкнувшемся в своей скорлупе. Я замялась и на секунду позже, чем следовало, дотронулась до руки Сэма. Он опустил глаза, нахмурился, у меня вдруг возникло неприятное чувство, будто он прочел мои мысли.

– Но ты в любой момент можешь все бросить и заняться разведением цыплят. Достроить дом. – Я слышала, как неестественно звучит мой голос. – Ведь у тебя столько возможностей! У такого человека, как ты. Ты можешь заняться чем угодно.

Мы продолжали неловко топтаться в коридоре.

– Ладно, я, пожалуй, пойду. Ой! – Он протянул мне пакет. – Кто-то оставил у двери. Сомневаюсь, что в вестибюле твоего дома он пролежит слишком долго.

– Может, все же зайдешь? Ну пожалуйста. – Я взяла из рук Сэма пакет, чувствуя, что в очередной раз оказалась не на высоте. – Позволь угостить тебя своей ужасной стряпней. Ну давай же.

– Нет, я лучше пойду домой.

И, не дав мне открыть рот, он резко повернулся и пошел обратно по коридору.

Я следила из окна за тем, как он, ссутулившись, идет к мотоциклу, и на меня вдруг опустилась тень воспоминаний. Не подходи слишком близко. А потом я вспомнила слова Марка в заключение последнего занятия. Вы скорбите, и ваш встревоженный мозг просто реагирует на выброс кортизола[26]. Поэтому ваш страх подпустить к себе кого-то слишком близко вполне естествен. Иногда мне казалось, что у меня в голове, в каждом полушарии, поселилось по мультяшному советнику, которые постоянно спорят друг с другом.

Лили я нашла в гостиной перед телевизором.

– Это был Сэм со «скорой»? – спросила она.

– Угу.

Она снова повернулась к экрану телевизора, но тут ее внимание привлек пакет.

– А это что такое?

– Оставили внизу. Адресовано тебе.

Она подозрительно уставилась на пакет, словно ожидая очередного неприятного сюрприза. Затем разорвала обертку и извлекла альбом для фотографий в кожаном переплете, где на обложке значилось: «Для Лили (Трейнор)».

Лили медленно открыла альбом; на первой странице, под папиросной бумагой, была черно-белая фотография младенца. Внизу – сделанная от руки надпись: