Забвение пахнет корицей - Кристин Хармель

Гэвин протягивает мне карту, которую предусмотрительно распечатал из Интернета. Южная часть Бэттери-плейс помечена звездочкой. Вдруг до меня доходит: Жакоб жил в непосредственной близости от места теракта 11 сентября. Был ли он здесь, стал ли очевидцем трагедии? Я часто моргаю, пытаюсь успокоиться. Осмотревшись, вижу зияющую пустоту на месте зданий Всемирного торгового центра, и внутри все сжимается.

– Когда-то это был мой любимый район в городе, – сообщаю я Гэвину, когда мы трогаемся. – Я проходила здесь летнюю практику, когда училась в колледже, – работала в одной юридической фирме. По выходным я доезжала на метро до Всемирного торгового центра, покупала кока-колу в ресторанном дворике и пешком по Бродвею шла в Бэттери-парк.

– Правда? Я улыбаюсь.

– Я любила смотреть на статую Свободы, думать о том, как велик мир, и представлять себе, что там – за пределами Восточного побережья. Я представляла себе, какие возможности открыты передо мной, сколько всего разного в жизни надо успеть сделать. – Я умолкаю, глядя себе под ноги.

– Очень мило, – замечает Гэвин.

– Я была несмышленым ребенком, – бурчу я себе под нос. – Жизнь оказалась совсем не так безгранична.

Гэвин резко останавливается и меня тоже останавливает, схватив за плечо.

– Это ты о чем?

Я пожимаю плечами и оглядываюсь. Нелепо это выглядит – стою посреди улицы на Манхэттене, а Гэвин пристально всматривается в мое лицо. Но он не отворачивается и сверху вниз заглядывает мне в лицо, ждет ответа. Так что я наконец поднимаю глаза и отвечаю на его взгляд.

– Не такую жизнь я думала прожить, – объясняю я, помолчав.

– Хоуп, но по-другому и не бывает. Ты ведь и сама это знаешь, а? Жизнь никогда не идет по тому плану, который мы придумываем.

Я вздыхаю. Я и не жду, что он поймет.

– Гэвин, мне тридцать шесть лет, и ничего из того, о чем я мечтала, так и не сбылось, – все же пытаюсь я объясниться. – Иной раз просыпаюсь и думаю: как я вообще сюда попала? Видишь ли, в один прекрасный день вдруг понимаешь, что ты уже не молод, уже сделал окончательный выбор и теперь поздно что-либо менять.

– Совсем не поздно, – возражает Гэвин. – Никогда. Но я понимаю, о чем ты.

– Тебе-то откуда это знать? – Мой голос звучит резче и жестче, чем хотелось бы. – Тебе всего двадцать девять лет.

А он смеется.

– Не бывает такого волшебного возраста, в котором вдруг перед тобой закрываются все возможности, Хоуп. У тебя столько же возможностей изменить свою жизнь, что и у меня. Я только хотел сказать, что никогда и ни у кого жизнь не складывается в точности по плану, как задумывалось. Но определить, счастлив человек или нет, можно только по тому, как он держит удар.

– Ты вот счастливый. – Это звучит как обвинение. – В том смысле, что у тебя, по-моему, есть все, чего ты хочешь.

Он снова смеется.

– Хоуп, ты серьезно думаешь, что я с детства спал и видел, что буду заниматься ремонтом, и мечтал чинить текущие краны?

– Откуда я знаю, – неуверенно мямлю я. – Может, мечтал…

– Представь, нет! Я хотел быть художником. Таких чудиков, как я в детстве, наверное, не бывает – я все время просил маму водить меня в Музей изящных искусств в Бостоне и смотрел там на картины. Я все говорил ей, что уеду во Францию и стану живописцем вроде Дега или Моне. Они были у меня самыми любимыми.

– Ты хотел стать художником? – недоверчиво переспрашиваю я. Мы снова трогаемся в путь, к предполагаемому дому Жакоба Леви.

Гэвин, весело фыркнув, смотрит на меня сверху вниз.

– Я даже пытался поступить в ШМИА.

– ШМИА?

– М-да, вижу, ты не большой любитель изобразительного искусства, – подмигивает мне Гэвин. – Школа при Музее изящных искусств в Бостоне.

Он разводит руками.

– У меня были неплохие оценки, я представил портфолио, но недобрал баллов и не попал на бесплатное место. Мама не могла оплачивать учебу, а я не хотел залезать в долги и брать ссуду, за которую не расплатился бы до конца жизни. И вот он я – перед тобой.

– Значит, ты вообще не стал поступать в колледж? Гэвин смеется.

– Почему же. Я поступил в Салемский госуниверситет, на полную стипендию. На педагогический, потому что решил, что уж если не могу стать художником, то стану преподавателем рисунка и живописи.

– Ты был преподавателем живописи? – поражаюсь я. Гэвин кивает.

– Но что произошло? Почему ты перестал преподавать? – Я вовремя успеваю прикусить язык, чтобы не ляпнуть чего-нибудь насчет его теперешней работы.

Он хмыкает.

– Это не приносило мне радости. Другое дело – мастерить что-то своими руками, такое мне куда больше по душе. Я понял, что не могу стать художником в традиционном понимании – что греха таить, с дипломом колледжа или без него, я все равно не Микеланджело. Зато могу делать руками другие вещи. Вот этим я сейчас и занимаюсь.

– Но ты же просто чинишь трубы и тому подобное, – неуверенно уточняю я.

Он снова смеется.

– Ну конечно, потому что это часть моего дела. Но еще я строю террасы и крашу дома, вставляю окна и навешиваю ставни, ремонтирую кухни. И вещи становятся красивыми, а меня это радует. Я представляю, что постепенно, по одному дому, превращаю городок в арт-объект, в единое произведение искусства.

Я смотрю на него во все глаза.

– Ты серьезно?

Он разводит руками.

– Конечно, не об этом я мечтал в детстве. Но потом понял, что никогда не чувствовал себя собой, пока не попал на Кейп. Жизнь не складывается в точности по нашим замыслам и планам, но, вероятно, в конечном итоге она все же складывается так, как нужно. Понимаешь?

Я медленно киваю.

– Думаю, что понимаю.

Он принял решение, стал искать себя и теперь счастливо живет в ладу с собой. Интересно, смогу ли и я в один прекрасный день сделать что-либо подобное. Я привыкла воспринимать жизнь как череду закрытых дверей. До этого момента мне даже в голову не приходило простое соображение: иногда всё, что нужно сделать, – это открыть их.

– Я совсем ничего про тебя не знала, – замечаю я тихо. И снова Гэвин разводит руками.

– Ты просто не спрашивала.

Я опускаю голову. Он совершенно прав.

Наконец мы добираемся до нужного дома на Бэттери-плейс. Перед нами старое здание с кирпичным фасадом, десятиэтажное или около того. По сравнению с небоскребами оно кажется пигмеем, но нечто в нем чарует меня, напоминая о чем-то знакомом и далеком. Спустя мгновение я с изумлением понимаю: дом напоминает мне о Франции.

– Вот и пришли, – улыбается мне Гэвин. – Готова?

Я молча киваю. Сердце готово выскочить из груди. Не верится, что мы можем в любую минуту увидеть перед собой того самого Жакоба.