Забвение пахнет корицей - Кристин Хармель

– Разумеется, помню. Не говори ерунды. Я крепко сжимаю ее руки.

– Послушай, Мами. Я не хочу тебя огорчить или причинить тебе зло. Я очень, очень люблю тебя. Но мне очень важно знать, были ли твои родные иудеями.

Глаза ее снова вспыхивают, но на сей раз я начеку и не даю ей шанса отвести от меня взгляд.

– Мами, это я, – говорю я и чувствую крепкое пожатие ее рук. – Я не хочу тебя обидеть. Просто мне очень нужно знать правду.

Мами смотрит на меня, потом отстраняется. Я иду за ней следом к окну в гостиной. Когда я уже решаю, что она забыла о моем вопросе, Мами вдруг заговаривает так тихо, что это больше похоже на шепот.

– Бог един, моя милая, – говорит бабушка. – Он всюду. Невозможно привязать его лишь к одной религии. Ты знаешь об этом?

Я глажу ее ладонью по спине и радуюсь, что она не шарахается от прикосновения. Мами не отводит глаз от розовато-серого неба с голубой полоской у самого горизонта.

– Неважно, что мы думаем о Боге, – продолжает Мами таким же тихим, ровным голосом, – мы все живем под одними небесами.

Я в нерешительности.

– Имена, которые ты мне дала, Мами, – мягко говорю я, – Пикары. Это твои родственники? Вы разлучились во время Второй мировой войны?

Бабушка не отвечает. Она продолжает смотреть в окно. И, выждав минуту, я решаюсь сделать еще одну попытку:

– Мами, так, может быть, ты все-таки из еврейской семьи? Ты иудейка?

– Ну да, конечно, – незамедлительно отвечает она, и я настолько поражена твердостью ее тона, что невольно отступаю на шаг.

– Правда? – переспрашиваю я.

Бабушка кивает. Она наконец отводит взгляд от окна и смотрит на меня.

– Да, я иудейка, – продолжает она. – Но я также и католичка… И мусульманка тоже, – добавляет она, помолчав.

Сердце у меня обрывается. А я-то уже решила, что она понимает, о чем говорит.

– Мами, а это-то здесь при чем? – Я изо всех сил стараюсь скрыть дрожь в голосе. – Какая же ты мусульманка?

– А это не одно и то же? Разницу ведь люди сами выдумывают. Но для Бога-то все мы едины. – Она вновь отворачивается к окну. – Звезда, – шепчет она, и, проследив за ее взглядом, я вижу первую светящуюся точку на фоне заката. Некоторое время я тоже смотрю на звездочку, пытаясь увидеть ее глазами Мами. Хочу понять, что заставляет ее каждый вечер сидеть у этого окна, вглядываясь в небо и вечно что-то ища и не находя. После долгого молчания бабушка поворачивает ко мне улыбающееся лицо. – Моя дочурка Жозефина скоро придет меня навестить, – сообщает она. – Надо бы вам познакомиться. Она тебе непременно понравится.

Я опускаю голову и рассматриваю пол. Не стану напоминать ей, что моя мать уже давно в могиле.

– Конечно, обязательно понравится, – шепчу я.

– Думаю, мне нужно отдохнуть. – Бабушка глядит на меня, не узнавая. – Спасибо, что заглянули ко мне. Было очень приятно повидаться. А теперь позвольте, я провожу вас к выходу.

– Мами, – делаю я попытку.

– Ах, нет, нет. Моя mamie здесь не живет. Она живет в Париже. Недалеко от башни. Но я ей скажу, что вы передавали привет.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слов нет. Мами подталкивает меня к двери.

Я уже перешагиваю порог и закрываю дверь, как вдруг Мами приоткрывает ее и пристально смотрит на меня в упор.

– Ты должна съездить в Париж, Хоуп, – произносит она торжественно. – Должна. А сейчас я очень устала, скоро буду ложиться спать.

После этого дверь захлопывается, а я остаюсь в коридоре, уставившись на блеклые голубые доски.

Я так и стою в оцепенении, и не замечаю, как ко мне подходит Карен, санитарка.

– Мисс Маккенна-Смит? – окликает она. Я беспомощно смотрю на нее.

– Вам нехорошо, мэм?

Не сразу, но я качаю головой.

– Нет, нет. Видимо, я еду в Париж.

– Ну… так это же прекрасно, – неуверенно отзывается Карен. Видимо, решила, что я не в себе. Я ее понимаю. – М-м-м, а скоро?

– Как только смогу, – отвечаю я и наконец нахожу силы улыбнуться. – Мне нужно туда съездить.

– Ну, ясно. – Вид у нее все еще ошарашенный.

– Я лечу в Париж, – повторяю я для самой себя.